Голые немцы чудесным образом беззащитны. Они перестают быть таинственными. Больше не внушают страха. Тайна их силы не в их телах, черепах и конечностях – она в их форме. Они настолько голые, что чувствуют себя одетыми, только когда одеты в форму. Их настоящая кожа – военная форма. Если бы народы Европы знали, какая дряблая, беззащитная нагота прячется под feldgrau, защитным цветом, немецкого мундира, германская армия больше не внушала бы страха даже самому слабому и плохо вооруженному народу. Ребенок мог бы оказать сопротивление целому немецкому батальону. Достаточно увидеть их голыми, чтобы понять тайный смысл жизни и истории этой нации. Нагие немцы предстали перед нами робкими и стыдливыми трупами. Генерал Дитль взметнул руку и громко крикнул:

– Heil Hitler!

– Heil Hitler! – ответили нагие мужчины, с трудом подняв вооруженные березовыми вениками руки.

Веник – это плеть для порки, самого важного момента сауны, самого святого ее ритуала. Но жест вооруженной веником руки был вялым и беззащитным.

На нижней полке среди голых мужчин сидел человек, которого я, кажется, узнал. Пот стекал по его выступающим скулам и по всему лицу, на котором близорукие глаза без очков отблескивали белесым неясным светом, как глаза рыбы. Он в гордом высокомерии держал голову прямо, изредка отбрасывая ее назад, и от этого неожиданного резкого движения из глазных впадин, из ноздрей и из ушей вырывались струйки пота, как если бы вся голова была полна водой. Руки он держал на коленях, как наказанный школяр. Из-под рук выглядывал небольшого размера розовый и дряблый живот со странно выпуклым пупком, казавшимся на фоне нежно-розовой плоти хрупким бутоном розы, – это был детский пупок на старческом животе.

Я никогда не видел такого голого и такого розового живота, он был таким мягким, что хотелось ткнуть в него вилкой. Крупные капли пота сбегали вниз по груди, скользили по нежной коже живота и, как роса на кустике, собирались на лобке, под которым висели два небольших нежных орешка, прикрытые бумажным фунтиком; сам владелец казался гордым своими орешками, как Геркулес своим геройством. Человек будто растворялся в воде прямо на наших глазах, так сильно он потел; я стал бояться, что через несколько мгновений от него не останется ничего, кроме пустой оболочки из дряблой кожи, потому что и кости, казалось, размягчались, становились желатинообразными и вытекали из тела. Он выглядел как фруктовое мороженое в духовке. Один «аминь» – и от него не останется ничего, кроме лужи пота на полу.

Когда Дитль поднял руку и сказал «Heil Hitler», человек встал, и я узнал его. Это был человек из лифта, Гиммлер. Он стоял перед нами (плоские ступни, большой палец ноги, странно загнутый вверх), короткие руки висели вдоль тела. Потоки пота фонтанировали с кончиков пальцев. Даже лобок струил водяной поток, так что Гиммлер походил на статую писающего мальчика в Брюсселе. На дряблой груди заросли шерсти образовывали маленькие короны, ореолы светлой шерсти, пот струился из сосков, как молоко.

Опираясь о стену, чтобы не поскользнуться на мокром полу, он повернулся и показал круглые выпуклые ягодицы, на которых отпечаталась текстура деревянной полки. Обретя наконец равновесие, он поднял руку и открыл было рот, но стекающий по лицу пот залил его и помешал сказать «Heil Hitler». По этому знаку, который окружающие приняли за команду начать бичевание, голые мужчины подняли плети-веники, вначале отхлестали друг друга, потом по общему согласию принялись хлестать плечи, спину и бока Гиммлера, постепенно увеличивая силу ударов.