(Как-то ночью мне не спалось, и я пошел в лес. Было за полночь, белесые небеса были чудесным образом прозрачны, как сделанные из папиросной бумаги. Вначале мне показалось, что на небе ни облачка, таким ясным и прозрачным было небо, его бесконечно глубокое пустынное пространство. Сверху сыпал невидимый дождик, пронизывал до костей; он ласково шуршал в листьях деревьев и кустов и в ярком ковре лишайника. Я углубился в лес, прошел больше мили, когда хриплый голос по-немецки приказал мне остановиться. Ко мне подошли патрульные Alpenjäger с противокомариными сетками на головах. Это была одна из многих команд, специально обученных военным операциям в арктических лесах: они прочесывали леса и холмы в районе Ивало и Инари в поисках норвежских и русских партизан. Мы укрылись за скалами, сели возле костра из валежника, закурили и разговорились под легким, пахнувшим смолой дождем. Они сказали, что нашли следы волчьей стаи, но еще раньше узнали о близости волков по беспокойству оленьего стада. Все солдаты были выходцами с тирольских и баварских гор. Из глубины леса изредка долетал хруст веток и хриплый птичий крик.

Так мы мирно беседовали, негромко переговариваясь, – как всегда происходит в этом климате, где человеческий голос звучит чуждо уху другого человека, звучит фальшиво навязчиво и отстраненно, это полный отчаяния голос скрытой тоски, которая не может иначе выразить и проявить себя, кроме как в себе самой, в звуке и в отражении звука, говорящем о той же тоске, – когда в сотне шагов увидели среди деревьев стаю похожих на собак животных с короткой шерстью серовато-ржавого цвета. Волки, сказали солдаты. Волки пробегали близко, они поглядывали на нас красными горящими глазами. Казалось, они доверяли нам и совершенно нас не боялись. И в их доверии было не только миролюбие, а, я бы сказал, нечто отвлеченное, некое благородное и печальное безразличие. Они бежали легко и бесшумно быстрым длинным шагом, сноровистым и мягким. Ничего звериного в них не было, только благородная робость, нечто от гордой и жестокой покорности. Один из солдат поднял винтовку, но его товарищ отвел ствол в сторону. Это был отказ от свойственной человеку жестокости. Как если бы человек в нечеловеческих условиях не нашел другого способа выразить свою человечность, кроме как в принятии звериной печали и покорности.)

– Уже несколько дней генерал фон Хойнерт вне себя, – сказал Георг Бендаш, – у него не получается поймать лосося. Вся стратегия немецкого генерала бессильна против лосося.

– Немцы, – сказал Курт Франц, – плохие рыболовы.

– Les poissons n’aiment pas les Allemands, – сказал Виктор Маурер.

Лейтенант Георг Бендаш, адъютант генерала кавалерии фон Хойнерта, был первым немцем, с кем я столкнулся по прибытии в Инари. В своей гражданской жизни он был судьей в Берлине, этот широкоплечий человек лет за тридцать, с выступающей челюстью, сутулой походкой и взглядом исподлобья. «Такой взгляд, – говорил он, – судье не очень-то к лицу». Он часто сплевывал на землю с выражением глубокого презрения на темном, цвета выделанной свиной кожи лице. Именно из-за цвета кожи его лица мы и начали говорить об обтянутых человеческой кожей креслах графа ди Конверсано. Привычка сплевывать на землю, говорил Бендаш, не очень идет адъютанту немецкого кавалерийского генерала. «Но у меня на то есть свои причины», – добавлял он. Иногда казалось, что Бендаш плюет на всех немецких генералов. Из его слов не вытекало, а он был очень осмотрителен в словах, что он очень уж уважает Гитлера и всех его генералов. Оказавшись перед выбором между генералом фон Хойнертом и лососями Лапландии, он встал на сторону лососей. Но, по сути, как и все немцы, будь они судьи или нет, генералам он подчинялся. В том-то и беда всех лососей Европы: немцы тоже на стороне лососей, но подчиняются генералам.