На жетоне красовалось число «11».

Хмыкнув, я направился к лестнице.

У всех дворянских клубов разные заморочки. Пятьдесят оттенков пафоса. Одни директора повёрнуты на конфиденциальности — масках, телепатической защите, артефактных вставках. Другие всячески успокаивают и умиротворяют своих клиентов. Третьи делают упор на спортивную тематику, четвёртые — на политику. Пятые предпочитают атмосферу разврата и плотских утех. У всех этих заведений лишь одна общая черта — претензии на элитарность. Вход только для аристо, контроль крови, постоянное членство, взаимное поручительство и искусственно насаждаемые «традиции». Я слышал о карточном клубе, где за столы никто не садится играть, пока не прозвучит гонг.

Поднявшись на второй этаж, я зашагал по коридору, утопая в ковровом ворсе.

Вторая дверь справа оказалась той, что я искал.

Нажатие ручки ни к чему не привело.

Присмотревшись, я обнаружил узкую щель, как в телефоне-автомате. Интуиция подсказывала, что туда встроили приёмник для жетонов.

Вкладываю кругляш.

Жетон проваливается, щёлкают и жужжат скрытые механизмы.

Переступив порог, я обнаружил себя в небольшой комнате с двумя креслами и панорамным окном, за которым шумело море. Волны накатывали на каменный пирс и набережную, шуршали галькой. У горизонта громоздилась сизая туча, предвещавшая шторм.

Кресла были выставлены таким образом, чтобы созерцать водную стихию.

Я увидел седую голову человека над спинкой правого кресла. При моём приближении мужчина даже не обернулся. И да, я прекрасно понимал, что панорамное окно на самом деле представляет собой видеопанель.

Усевшись рядом, я молча кивнул.

Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — князь следит за своей формой, не вылезает из тренажёрных залов и пользуется услугами диетологов. Этому человеку, должно быть, лет семьдесят — если исходить из информации, полученной от отца. А выглядел Валентин Петрович от силы на пятьдесят. Даже на сорок пять. Наверное, он мог бы и волосы покрасить, а то и восстановить с помощью разломных эликсиров, но предпочитал благородную седину.

— Здравствуй, Ростислав.

В руке главы Рода оказался пульт.

Звуки моря утихли, превратились в едва уловимый шёпот.

— Добрый день, Валентин Петрович.

Пауза.

— Знаешь, я в этой комнате настраиваюсь на серьёзные разговоры и отдыхаю после деловых встреч. Час посидишь — заряжаешься на всю неделю.

— Привычную медитацию отменили?

— То для техники, — отмахнулся Ружинский. — А здесь душа отдыхает.

— Можно ещё за грибочками сходить, — предложил я. — Не сезон, конечно… Но кто заставляет в России сидеть? Особенно в феврале.

Старик повернул голову.

В глазах отразилась странная смесь чувств — недоумение вперемешку с раздражением. Будто я на что-то святое посягнул.

— Наша страна хороша в любую погоду. Ценить нужно то, что завещали предки.

А, понятно.

Патриотизм я вполне могу понять — на таких вещах держится любая империя. Просто… я здесь чужой. И мой патриотизм — это тяга к защите человечества от инфернальный тварей.

— Не буду спорить, — пожимаю плечами. — Так или иначе, мы здесь не для того, чтобы наслаждаться прибоем или обсуждать берёзки. Для чего я вам понадобился?

— Хм… Соскучился по любимому внуку.

— Не смешите, — я с трудом подавил желание зевнуть. — Вас не было, когда умерла мама. Когда меня вышвырнули из дома, лишив наследства, Ружинские не предложили кров и заступничество. Я не припомню, чтобы вы попытались меня защитить от убийц, штурмовавших усадьбу Володкевичей. И в войне с соседом я участвовал без вашей гвардии.