…В зале полумрак. Безлюдный покой. В тишине доносится бой Кремлевских курантов с противоположного берега Москвы-реки. Еще звучат куранты, но откуда-то издалека-издалека слышен неприятный свист, приглушенный расстоянием.

Женщина присела на стул отдохнуть. Вдруг ей показалось, будто богатыри совсем по-живому стали пристально всматриваться в только им доступную даль. Вот, кажется, ожили кони, медленно зашевелились богатыри, поначалу лениво расправляя затекшие руки и плечи.

— А не слышал ли кто свиста соловьиного, разбойного? — спросил Илья Муромец.

— Да, вроде что-то было, — неуверенно ответил Алеша Попович.

— Уж не старые ли недруги наши?.. — сказал Добрыня Никитич.

— Почудилось мне, будто свист несся из донских краев, — произнес богатырь Илья и глянул из-под правой руки, на которой висела тяжелая палица, та самая, что не каждый мог оторвать от земли.

— Ну, берегитесь! — воскликнул Добрыня, вынимая меч из ножен.

— Погоди, — придержал его копьем Муромец. — А впрочем, отправляйся да глянь, что там…

Дернул поводья Добрыня, и белый конь его взметнулся кверху, заржал призывно и устремился сквозь стены.

Прошло несколько минут, а Добрыни все нет.

— Ну что ж, есаул, — повернулся к Поповичу Муромец, — больше некем замениться, видно, ехать атаману самому…

— А мне ожидать али тоже с тобой?

— Да как душа пожелает.

— Тогда вместе.

— Айда!

Вихрем пронеслись мимо изумленной охранницы славные богатыри, и вскоре дробный топот их горячих коней замер вдали на пути в широкую степь, раскинувшуюся от Дона до Маныча под звездным небом.

5

Приметив в полутьме белого коня и высокую фигуру в доспехах, богатыри направились к ней.

— Ну что, Добрыня? — спросил Муромец.

— Не видать… Должно, притаились.

Тут Алеша выехал малость наперед и, приложив ладонь ко рту, задорно крикнул:

— Эге-гей! Червяк многоголовый!.. Где ты?..

Ночная степь ответила молчанием.

— Раздобрел, знать, на донских харчах, — громко продолжал Алеша. — Чаек попиваешь да табак турецкий покуриваешь? Аль оглох от свиста дружка своего, разбойника? Чую, трясетесь оба, ровно сито дырявое…

Захохотали Илья с Добрыней, и словно гром пронесся над замершей степью.

— Потише, други, — не унимался Алеша, — не то помрут злыдни эти от робости еще до встречи с нами… Эй ты, Змей Змеевич, выдь в шашки поиграть с Добрыней: в бою сразиться ты уже негож… Выходи, кто хочет свидеться с казаком карачаровским Ильею Муромцем! Это он полтыщи разбойников к рукам прибрал да освободил сорок сороков ратников… А помнишь, Соловей, как наш гусляр и певец Добрыня Никитич стрелу каленую сквозь твое колечко серебряное пропускал?.. Знать, помнишь, коль притаился. А помнится и мне, как Горыныч, ровно кот нашкодивший, бежал от меня… Эх, не те времена! Нынче ты пустые свои головы беречь стал пуще прежнего, а невдомек, что и за все их вместе я полушки не дам… Гляди-кось, други, как страх их сковал — онемели!

Три богатыря захохотали весело, сотрясая степь, и вдруг неподалеку, за маленьким холмиком, раздался чих змеиный и взметнулось огненное облачко.

— А! — обрадовался Алеша. — Так вот вы где… Пыль ноздрями собираете?

Илья Муромец расправил плечи свои тяжелые, гордо поднял голову и гикнул:

— Эге-гей! Держись, поганье проклятое!

И ударил коленями коня.