Война ужесточила жизнь наверху, в городе закрылись маленькие будочки-магазинчики, которые меня подпитывали какое-то время, остались только магазины с ночными сторожами. Поди вымани такого сторожа наружу ночью — раза два безрезультатно пытался, потом оставил эту затею — слишком большой риск. Да и патрулей ночью хватает — то, что однажды сошло с рук, второй раз может закончиться фатально. Не искушай судьбу, и она будет к тебе милостива.

Приношу добычу к себе в пещеру, свежýю тушку крысы, шкурку натягиваю на палочки, высушиваю. Зачем? Не знаю, авось пригодится. Из собранных в дренажке досочек, веток, деревяшек сооружаю небольшой костер и вскоре впиваюсь зубами в зажаренное на углях мясо. Жаль только, соль закончилась, а так ничего, если не задумываться, что ем: немного суховато, не свинина, да и мяса в одной тушке маловато.

После еды по традиции брожу по лабиринту, стараясь проникнуть в его тайну.

Все больше убеждаюсь, что именно эти пересечения ходов на небольшой площади являются главной загадкой подземелья. Но в чем она состоит? Или прав был Кузьма, истолковывая обнаруженные руны, и здесь возможен переход между мирами живых и мертвых? Неужели, делая очередной обход лабиринта, я могу ненароком попасть в Ад? Глупо — я уже нахожусь если не в Аду, то в Чистилище точно: почти четыре месяца не видел дневного света, питаюсь крысами, схожу с ума от одиночества.

Разгадать тайну подземелья… Наверное, я никогда ее не узнаю. Свет от лучины заставляет напрягать глаза, которые отвыкли от любого света — керосин давно закончился, и лампа «летучая мышь» стала бесполезной. Начинает клонить ко сну, и я откидываюсь на спину, закрываю глаза. Казалось, только их прикрыл, как тут же услышал легкие шаги, словно кто-то крадется. Спешу затушить лучину, в руку беру нож — я так просто не дамся, мне терять нечего. Кто бы это мог быть? По словам Кузьмы, о найденном подземелье он никому не рассказывал. Неужели он «раскололся» и это крадутся гепеушники по мою душу?!

Этот человек уже рядом, слышу его дыхание, моя рука с ножом напряглась. Человек носом шумно втягивает в себя воздух.

— Степан, ты что, до сих пор здесь? Неплохо устроился — мясцо жаришь! А я про него уже забыл, — раздался насмешливый голос Кузьмы.

У меня отлегло от сердца, и я зажигаю лучину. Точно, он! Страшно исхудавший, заросший.

— Ты свинья — бросил меня в этом подземелье на голодную смерть! — Я злюсь, но все равно безгранично рад видеть Кузьму, заговорить не сам с собой, а с собеседником, чего я был лишен долгие месяцы.

— Извини, брат, меня арестовали за дела давно минувших дней, держали на Лукьяновке. Спрашивали и о тебе, моем однокурснике, — как видишь, я тебя не выдал. А тут война, немцы уже сюда докатились, канонаду слышишь? Уже под самым городом. Хотя что в этом подземелье услышишь? Вечная тишина — метров десять над головою.

— Кое-что слышу — и сюда докатывается, бывает, земля словно дрожит, — возразил я.

— Бомбят, но центр города пока Бог миловал. Немчуры десант в Голосеево сбросили, в районе сельхозакадемии, так студентов вооружили, сделали ополченцами, и они выбили немцев, хотя слышал, наших полегло немало.

— А ты как здесь очутился? Тебя что, выпустили гепеушники? — недоверчиво спросил я — вроде и Степан, но что-то в нем появилось новое, ему не свойственное.

— Где там выпустили! Город, похоже, сдадут немцам. А когда зеков при этом выпускали? Некоторых еще раньше отправили дальше по тюрьмам, а оставшихся политических — под пулемет. Мне повезло, до меня очередь не дошла — бомба упала во дворе тюрьмы, мне удалось сбежать. А на воле меня вовек не найти — под землю ушел, здесь сотни километров ходов, я и то их все не знаю.