На сей раз протоиерей Сахаров отслужил панихиду по убиенному. Газеты ностальгически писали: «Превосходное пение церковного хора звучало родными, с детства знакомыми напевами».

Ностальгия, ностальгия!.. Чувствует ли ее кто больнее русского человека? Одни старались заглушить ее алкоголем в расплодившихся кабачках, где песни грудастых цыганок исторгали слезу из глаз вчерашних полковников, корнетов и казачьих атаманов. Другие заглушали ее пистолетными выстрелами, в других или себя — все равно. Третьи — беседами о литературе и высоком искусстве.

«Вчера были у Толстых по случаю оклейки их передней ими самими. Пили вино. Толстой завел интересный разговор о литературе, о том, стоит ли вообще ему писать. Говорили о том, что литература теперь заняла гораздо более почетное место, чем это было раньше…» (Запись Веры Николаевны 28 апреля.)

Бунины начали приходить в себя после беженских страданий, но один вопрос постоянно донимал их: как и на какие средства существовать дальше?

— Живите, дорогие, сколько вам захочется, — убеждала их Цетлина.

Но эта любезность не утешала. Последние иллюзии относительно гостеприимных хозяев рухнули 10 мая, когда очаровательная голубоглазая дочка Марии Самойловны Шурочка (от первого брака с эсером Авксентьевым) простодушно спросила:

— А вы после лекции от нас уедете?

Шурочка говорила о публичном вечере Бунина, который имел быть 12 мая. Это был первый из десятков подобных. Они проводились с единственной целью — собрать франки, необходимые для существования. Для начала снимали помещение — чаще всего на окраине Парижа, ибо тут дешевле. Затем печатались анонсы в газетах, а порой и пригласительные билеты.

И вот жена, дети, приятели жены и детей ходили по квартирам знакомых и незнакомых русских. Норовили проникнуть к зажиточным, хотя среди русских парижан таких было немного. Нажимали кнопку звонка, изображали улыбку:

— Нас прислал такой-то, у него лекция. Сделайте милость, купите билетик… Сколько стоит? Да сколько пожертвуете, по силам.

Бедные вздыхали:

— Надо ведь поддержать писателя! — Долго шарили по карманам, отдавали последние гроши и приходили на вечер.

Богатые, как правило, на вечер не приходили, но вносили солидный взнос — порой франков сто — двести. Вот и набиралась какая-то сумма. Вся беда только в том, что круг любителей лекций был весьма невелик и его нельзя было часто эксплуатировать.

Вера Николаевна, услыхав обидный вопрос малолетней Шурочки, горько плакала, а успокоившись, записала в дневник: «Может быть, правда пора переселяться? Я с наслаждением переселилась бы в крохотную квартирку, сама бы готовила и никого бы не видала. Я чувствую, что устала от людей, от вечного безденежья, от невозможности жить, как хочется» (10 мая).

Спустя неделю: «Лекция Яна, несмотря на забастовку такси, состоялась, и было народу довольно много. Но публика была не похожа на одесскую, когда вся аудитория сливалась с читающим и когда, после окончания, долго, стоя, приветствовала его аплодисментами. Здесь хлопали мало, и публика была очень разношерстная, большею частью отвыкшая от России… Но много было и известных людей: князь Львов, Стахович, Вырубов, Рудневы, Авксентьев, Вишняки… Времени было всего два часа, а Яну нужно прочесть и о революции, и рассказ».

Самая респектабельная и самая читаемая газета «Последние новости» поместила отчет: «В среду 12 мая академик И. А. Бунин прочел лекцию о русской революции.