Правда, остается еще одно — долг чести бывших союзников. Но сведущие люди утверждают, что в наше время долги чести платят лишь чудаки с устарелыми взглядами, а не просвещенные нации.

А тем не менее — вопреки очевидности, вопреки здравому смыслу — верую… Россия будет!»

Да, жизнь на чужбине Бунину казалась постылой и конченой. Заграничный быт, расчетливый и скуповатый, лишенный любезных сердцу российского размаха и богатства, сушил душу. Дни тянулись до противного однообразно и уныло. Он вспоминал Россию, и ему хотелось плакать, как плачут о навсегда ушедшем любимом человеке.

Разнообразие в жизнь вносили встречи с «собратьями». Часто виделись с жизнерадостным и полным планов Толстым, проклинавшим «Европы» и жаловавшимся на отсутствие денег, которых ему требовалось непременно много. По самому близкому соседству ежедневно заходил Куприн, удивительно талантливый, когда-то в своей всероссийской славе мало уступавший Горькому и теперь особенно много пивший.

Виделись с вечно влюблявшимся в молодых девиц Бальмонтом, с маститым и самоуверенным Мережковским, с его супругой, подвижной и ядовитой Зинаидой Гиппиус, сыпавшей остроумными шутками Надеждой Тэффи.

Весьма по сердцу пришелся Бунину его новый знакомый — химик по профессии Марк Ландау. Он был элегантен, красив, густые черные волосы разделял пробор. Манера обращения была крайне деликатной. Он словно боялся ненароком обидеть человека.

Еще в России Марк Ландау издал две книги — поэтический сборник и литературоведческий труд. Узнав, что Бунин их не читал, огорчился:

— Вы самый дорогой для меня читатель! Иван Алексеевич, если это возможно, пожалуйста, прочтите рукопись моего романа.

Бунин пролистал толстую рукопись и приятно удивился:

— Батенька, да у вас настоящий талант. Истинно говорю — золото без лигатуры! Вас ждет, уверен, блестящее будущее…

Талант смотрел на Бунина темными печальными глазами, меланхолично вздыхал:

— Разве сейчас книги кому-нибудь нужны? Эмиграции не читать — кушать хочется… И никто меня печатать не захочет.

На этот раз скептик ошибся. За свою жизнь бывший химик выпустил множество исторических романов, которые были переведены на многие языки и принесли их автору громкую известность. Печатал он их под псевдонимом Алданов. (Мы тоже будем его так звать.)

Сестра Алданова — Любовь Александровна Полонская и ее муж Яков Борисович, в прошлом присяжный поверенный в Киеве, а теперь приказчик в книжном магазине Якова Поволоцкого на рю Бонапарт, устроили у себя литературный салон и просили:

— Иван Алексеевич, надеемся, что вы доставите нам несказанное наслаждение — слушать ваши новые стихи.

— На душе так скверно, что я ничего не пишу, — признался Бунин.

— Ах, как жаль! — искренне огорчились Полонские. — Мы так любим вашу поэзию.

Сырым парижским вечером Бунин возвращался от Полонских к себе на рю Жак Оффенбах. Последнее время он неотвязно думал о Юлии: «Как жаль, что оставил брата в Москве. А впрочем, так уж ли сладка чужбина? Кругом чужая речь, живешь словно в гостях, которые не выгоняют, но лишь тяжко вздыхают, давая понять, что пора расходиться…»

Зачем-то свернул с Больших бульваров в темный переулок, увидал вывеску на русском языке: «Чайная». За витриной было светло и заманчиво. Он зашел на этот свет. Запах кушаний и тепло помещения показались уютными. Он молча кивнул миловидной хозяйке в белом фартуке, снял плащ, повесил мокрую фетровую шляпу, заказал бутылку легкого светлого вина, сыр камбоцолу, рассольник и жареную осетрину. С наслаждением вытянул бокал и вдруг сказал:

— Принесите бумагу для письма!

Хозяйка наблюдала, как господин что-то быстро пишет, зачеркивает и снова пишет.