И вот теперь Владимир Андреевич порывисто обнял давнего друга. Они пили водку, вспоминали Россию.

— Как все-таки произошло крушение Белой армии? — допытывался Бунин.

Оболенский неопределенно пожал плечами:

— В октябре, в канун нашего панического отступления, я побывал у Врангеля. Я высказал сомнение в прочности нашей позиции: «Петр Николаевич, допустим, Крым неприступен. Но выдержит ли армия длительную осаду? Ведь в Северной Таврии погибли запасы провианта, а Крым не в состоянии прокормить двухсоттысячную когорту. К тому же ей просто грозит полное разложение…» «Нет, я имею точные сведения, что наших запасов вполне хватит до марта», — возразил Врангель.

Бунин удивился:

— Как же так? Ведь я сам читал в газетах более поздние заявления Врангеля, что он и не собирался якобы защищать Крым, в его задачу входила успешная эвакуация армии из Крыма.

Оболенский горестно вздохнул:

— Для меня самого остается загадкой поразительная неосведомленность командующих Белой армией о положении в Крыму. Надо только представить, с какой легкостью Красная армия обошла перекопские и сивашские якобы неприступные укрепления! Ведь они действительно, эти укрепления, были отлично оснащены разнообразным вооружением, в том числе и дальнобойными морскими орудиями. Но красноармейцы без всяких затруднений преодолели вброд Сиваш. И почти на том же месте, на котором перешли его по льду весной девятнадцатого года!

— Неужели нельзя было за полтора года укрепить берега Сиваша?

— Вот и я, профан в военном деле, задавал этот же вопрос Врангелю и его окружению. Вразумительного ответа не дождался. Заверения Петра Николаевича о неприступности Крыма стоили в конечном счете жизни тысячам людей, не успевших бежать от большевиков. Вам, Иван Алексеевич, надо лишь представить то, что я увидал в последний свой вечер в Симферополе. Ничто не предвещало надвигающейся опасности. Население, загипнотизированное уверениями о неприступности Крыма, гуляло в кафе и ресторанчиках, сидели семьями за вечерними самоварами, в театрах шли спектакли.

Бунин покачал головой:

— Узнаю нашу российскую беспечность!

— Зато ночью, когда стало точно известно, что большевики подходят к городу, началась страшная паника. Дома были освещены, по улицам громыхали обозы, люди с пожитками неслись в порт — лишь бы вскочить на любую водоплавающую посудину и бежать от убийц.

— А вы?

— Я решил было остаться, чтобы бороться с большевизмом. В борьбу с ними — находясь на другом берегу — я не верю. Но семья убедила меня, что необходимо бежать. Что творилось, господи, представить страшно! Все подлое и низкое, что людьми обычно тщательно скрывается, вылезло наружу. — Оболенский залпом выпил водку, долго сидел не шевелясь, уставившись взором в пол. Потом сказал: — Особенно один случай запомнился. От Симферополя до Севастополя мы с великими муками добирались по железной дороге на санитарном поезде. За нами, буквально по пятам, двигались большевики. Вагоны, понятно, облеплены людьми, словно муравьями: висят на подножках, залезли на крыши, между вагонов — на буфера, рискуя при малейшем толчке полететь прямо на рельсы.

И вот когда мы вручную растолкали на подъеме состав и поезд начал набирать скорость, от соседнего, стоявшего на путях, вагона отделился красномордый, широкий в плечах полковник. Он безуспешно пытался зацепиться за подножку последнего вагона. Одноногий солдат, угнездившийся со своим костылем на подножке, хотел полковнику помочь, протягивал ему руку. Нет, ничего не выходило. Полковник даже ногу не мог укрепить на подножке. А поезд все более набирал ходу.