Бунин, затаив дыхание, слушал рассказчика:

— И что же?..

Оболенский махнул рукой:

— Тот, кто не пережил нашего панического бегства, не поверит тому, что я увидел своими глазами. Полковник, осознав, что за поездом ему не угнаться, вдруг дернул руку, которую доверчиво тянул инвалид. Он свалил одноногого на пути, а сам тут же взобрался на его место.

— Не может быть!

— Эх, Иван Алексеевич, еще как может!

— А вы потом не пытались поговорить с этим полковником?

Бунин подумал, что даже его беженские мучения бледнеют перед теми, что пережил Оболенский. С момента их последней встречи он заметно сдал: голова и бородка стали седыми, изрядно полысел, светлые умные глаза налились непроходящей тоской.

— Нет, я не говорил с полковником. Я вынул браунинг, попросил солдата, сидевшего рядом, крепче держать меня за ноги (я ведь с семьей ехал на крыше), свесился и окликнул: «Эй, полковник!» Тот услыхал не сразу. Я крикнул громче. Когда он поднял лицо и увидал, что я целюсь, у него от ужаса отвисла челюсть. Я прострелил ему череп.

— Разве Врангель не помог вам?

— Он мне очень «помог»! Выдал пропуск для прохода к турецким берегам на транспорте «Рион». Это случилось уже в Севастополе. Когда я спросил дежурного офицера, где стоит «Рион», тот выпучил глаза: «Да „Рион“ еще вчера ушел!»

Совершенно ошеломленный, я не знал, что делать. Вдруг вижу: идет французский офицер без руки.

Я хорошо знал всех офицеров французской миссии, но этого видел в первый раз. Он был весьма красивым брюнетом, с восточным лицом. Я рискнул обратиться к нему: «Я князь Оболенский. Вы не могли бы оказать содействие в размещении на одном из французских судов?»

К моему неописуемому удивлению, французский офицер вдруг ответил мне на чистейшем русском языке: «Князь, я вашу просьбу немедленно передам адмиралу на броненосец «Вальдек Руссо». И не теряйте времени. Побыстрее соберите ваших спутников на Графской пристани. Мы скоро отходим».

Через час, не веря своему счастью, мы причаливали к броненосцу. Еще через час заработали могучие машины — и русский берег стал удаляться. Толпа беженцев стояла на палубе и сосредоточенно глядела на берег, у многих на глазах были слезы. По бухте шныряли лодки, набитые запоздалыми беглецами. Они подходили то к одному, то к другому пароходу, моля взять их на борт. Но эвакуация закончилась, несчастных оставляли на произвол судьбы.

Наш адмирал отдал приказ замедлить ход. Мы подняли на борт несколько человек, которым в Севастополь уже возврата не было. В туманной дали мы различали клубы дыма от вспыхнувших в городе пожаров, явственно слышали пушечную канонаду и пулеметную трескотню…

— Кто же этот таинственный благодетель француз? — полюбопытствовал Бунин.

Оболенский вдруг улыбнулся:

— Вы, Иван Алексеевич, сейчас удивитесь. Этот милейший капитан носит фамилию Пешков. Он приемный сын Горького и родной брат Якова Свердлова, большевистского вождя. Впрочем, он не разделяет политических убеждений сановного родственника. Итак, через Константинополь я добрался до Марселя, а уже оттуда прибыл в Париж.

Бунин поднял рюмку:

— Выпьем за то, чтобы больше никогда на российской земле не было бунтов…

— Бессмысленных и беспощадных, — закончил Оболенский. — Пушкин знал, что говорил! Кстати, я ведь тоже печатался в «Орловском вестнике», в котором память о вас живо сохранилась как о талантливейшем авторе.

Бунин рассмеялся:

— Бронзовую доску еще не прибили: «Здесь творил и девок блудил великий русский писатель…»?

Гражданская война, вызванная большевиками, закончилась их победой.