В октябре 1920 года великий кормчий революции Ульянов-Ленин успел заверить горячую аудиторию делегатов III съезда комсомола, что мечта всего передового человечества — коммунизм будет построен не позже, чем лет этак через десять, ну, если с по́ходом, то самое позднее — через двадцать. То есть к 1930–1940 годам.

Как писал, сидя на Севастопольских редутах, Толстой, «гладко писано в бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить!». Боевой задор рассеется, а овраги останутся.

Но пока что толпой овладели идеи Маркса — Ленина, а чуть попозже и мудрого, родного и любимого Сталина — на несколько десятилетий.

Железной ленинской рукой миллионы россиян, не успевших разбежаться из дорогого отечества, были направлены — кто прикладом, кто штыком, а многие миллионы и через концлагеря! — к сияющим вершинам коммунизма.

Пыль Москвы

Заканчивался первый год беженства.

Страх за собственную жизнь и за жизнь близких, голод, холод, обыски, аресты, затем прощание с родным порогом — со слезами и стенаниями, потеря всего нажитого имущества, смертельные опасности в пути — все это сменилось унизительным и неопределенным существованием на чужбине.

Эмигрантские газеты и беженцы подводили итоги прожитому. В канун нового года на рю Жак Оффенбах появился Марк Алданов.

— Сегодня, Иван Алексеевич, я у вас с корыстной целью, — улыбнулся Алданов, которого женщины — и россиянки, и француженки — считали красавчиком. — По заказу «Последних новостей» написал обзорную статью «Русская беллетристика в 1920 году».

— Корысть в чем?

— Хочу знать ваше высокоавторитетное мнение!

— Читайте, я весь внимание. — Бунин удобно разместился на кушетке.

Пошуршав страницами рукописи, откашлявшись, отозвавшись на предложение Веры Николаевны выпить чашку чаю, Марк Александрович начал:

— «История не знает примера подобного исхода за границу культуры целой страны… От большевиков бежали все — правые, левые, умеренные, крайние (в пору Временного правительства не эмигрировал никто; реакционеры в России остались, а революционеры в нее вернулись).

Спасались от большевиков царские министры и главари эсеров, киевский митрополит и деятели „Бунда“, украинские самостийники и великорусские националисты, всем известные писатели и всем известные спекулянты, бывшие террористы и бывшие генерал-губернаторы, барон Каульбарс и убийца Гапона.

Большевистским юмористам это зрелище дало бы тему для острот. Историку русского потопа даст тему для размышлений… Но условия эмигрантской жизни, по-видимому, не слишком благоприятствуют развитию художественного творчества. Перебираю в памяти русскую литературу за 1920 год…»

Алданов сделал перерыв, уважив чай, который перед ним поставила Вера Николаевна. Вопросительно взглянул на Бунина:

— Как вступление?

— Неплохо. Но будьте справедливы: хотя условия для творчества скверные, все-таки многое успели, но лишь в делах журнальных и газетных. Если толстовский мужик говорил, что «писали, не гуляли», то это не отнесешь к большинству литераторов.

Алданов чуть не подскочил.

— Как хорошо! — И тут же сделал пометку в рукописи. — Читаю дальше. «„Писали, не гуляли“, — говорил толстовский мужик.

Нет, не писали и не очень гуляли: Богу известно, как веселился в истекшем году русский литературный беженец…

Бунин и Куприн, — Алданов сделал извиняющуюся мину, — писали только политические статьи. Роман Мережковского „14 декабря“, появившийся в газете „Свобода“, если не ошибаюсь, закончен ранее 1920 года.