— Сколько лет такая система может существовать? — полюбопытствовала Галина.

— Эту систему Сталин создал под себя и для себя. Она надолго своего создателя не переживет. Однако, к несчастью, миллионы колхозников и совхозников горячо поддерживают ее, верят в «светлое будущее». Верят в манну небесную, которая вдруг однажды упадет им с неба, — это в духе нашего народа.

Поздним вечером, когда одинокая светлая звездочка горела яркой изумрудинкой против бунинского окна, он записывал в дневник:

«…Да, да, а прежней Франции, которую я знал 20 лет, свободной, богатой, с Палатой, с Президентом Республики, уже нет! То и дело мелькает это в голове и в сердце — с болью, страхом — и удивлением: да как же это рушилось все в 2 недели! И немцы — хозяева в Париже!»

Бунин, с глубоким уважением всегда относившийся к Франции и ее замечательному народу, все же много раз в семейном кругу говорил:

— Нет, подобного с Россией не могло бы произойти! Сейчас много говорят, что Гитлер полезет на нас, на русских… Трудно в это поверить! Еще Бисмарк предупреждал: не воевать на два фронта и не воевать с Россией. Россия не Польша и не Балканы. Забыть об этом — обречь себя на поражение. Гитлер это должен понимать.

Двадцать четвертого августа пришло письмо от Алданова: «Я получил вызов к американскому консулу в Марселе и предполагаю, что получена для меня виза в С. Штаты. Пока ее не было, мы плакали, что нет, теперь плачем (Татьяна Марковна — буквально), что есть…»

Алданов приглашал: «Очень ждем на пир — возможно, прощальный».

На следующий день Бунин предстал перед отъезжающими — в элегантном сером костюме, с гордой осанкой, четкими движениями легкого подвижного тела.

— Какой вы красивый и молодой! — восхитилась Татьяна Марковна.

— Добавьте: богатый и знаменитый! — вставил Кантор, человек, вошедший в литературу благодаря Адамовичу, пригласившему его составлять первую антологию поэзии русского зарубежья «Якорь». Она увидала свет в 1936 году в Берлине.

Кантор и супруги Цетлины тоже бежали в Америку.

Стол ломился от закусок и деликатесов, о которых Бунин начал потихоньку забывать, — анчоусы, любимая колбаса буден — кровяная, острый сыр дю бри, эскарго (съедобные улитки). К шампанскому служанка принесла ананасы.

— Вновь расстаемся с вами, — говорил Михаил Осипович. — Кто думал, что дважды бежать придется? Тогда — от большевиков, теперь — от немцев…

— Вам шабли или сотерн? — мятным голосом осведомился у Бунина Кантор. — Выпьем за то, чтобы наша разлука была недолгой. Александр Федорович Керенский тоже сомневался, а теперь очень рад. Америка — богатая и культурная страна. Первое время поживете под Нью-Йорком, там зарезервировано для вас удобное место — комфортабельная вилла, зеленый уголок. О вас будут беспокоиться, обслуживание отличное!

— За что такие нежности?

— В Америке любят нобелевских лауреатов — разве и это надо объяснять?

Теперь Цетлина, весь вечер не поднимавшая в разговорах тему отъезда Буниных, вдруг встала из-за стола с бокалом вина:

— Мы с Михаилом Осиповичем решили: в беспокойную Европу больше не вернемся, разве только туристами. Итак, за свидание с дорогими Буниными… в Нью-Йорке! — И она пригубила вино. Цетлина искренне любила великого мэтра.

Бунин в ответ не проронил ни слова: он еще не решил, как поступить.