Мы еще немного пообщались, а потом пошли вешать японского старшего лейтенанта. Стерлигов толкнул перед жителями речь, в которой юридически обосновал казнь, ну а чурбак даже не пришлось выбивать из-под ног смертника, он сам с него случайно соскочил.

Умирал он долго и страшно, ну а я, глядя, как Ясухиро Кабо выделывает коленца ногами, неожиданно для себя продекламировал вслух стихи о том, как пляшут на веревке шуты.

Стерлигов с любопытством покосился на меня.

– Простенько, но симпатично, и очень подходит к случаю. Сами написали?

Пришлось соврать, что да. Ну а что я скажу? Что это стихи человека, который еще не родился? То, что он из будущего, я знал точно, вот только фамилию никак не мог вспомнить.

От разговора отвлек серебристый нежный смех. Сначала я не понял, кто смеется, казнь проходила в мертвой тишине, все молчали, но, когда глянул на лобное место, увидел Настю. Она медленно шла вкруг виселицы, раскинув руки, словно держа ладони своих призрачных подруг в хороводе, и заливисто, счастливо смеялась. Но постепенно детский смех сменился глумливым пошлым хихиканьем, а когда ее стали оттаскивать бабы, над деревней пронесся дикий хриплый хохот, похожий на воронье карканье.

Запланированный на вечер бал получился больше похожим на поминки. Слишком уж тяжелым и страшным вышел сегодняшний день. Майя испекла традиционные осетинские пироги, мы отдали дань мертвым, а потом в полной тишине я долго кружился в вальсе с сестрами.

А еще через сутки отправились в дорогу.

Глава 11

День отправки ознаменовался еще двумя смертями. Рано утром нашли в коровнике Настю, девушка висела в петле в тех же рубахе и веночке, в которых сжигала японцев. А уже когда собирались отчаливать, вдруг обнаружили, что куда-то запропастился Нил Фомич. После недолгих поисков нашли его в клетушке, где дед всегда обитал.

Старик лежал, вытянувшись по струнке, в домовине – долбленном из цельной колоды гробу, в чистом исподнем, на иссохшем лице застыла одновременно благостная и суровая улыбка, а в сложенных на груди руках он держал все еще теплившуюся восковую свечку.

Меня так тронула смерть Фомича, что я даже хотел перенести отправку на следующее утро, но потом, после спешных похорон, все-таки дал команду отчаливать. Куда, и так времени нет…

Последним на борт лодки заскочил здоровенный котяра размером почти с рысь – единственная домашняя животина, оставшаяся в деревне. Непонятно зачем, но японцы первым делом перестреляли всех собак и кошек. Кошак держался независимо, шипел, аки змея, но после доброго шмата лососины даже позволил мне погладить его по спине. Правда, для порядка прикусил руку, но не сильно.

А дальше… дальше начался ад.

Мне раньше казалось, что плыть по реке – это приятное и необременительное занятие. А что тут трудного? Иди себе по течению, глазей по сторонам и наслаждайся живописными пейзажами. Может, так и есть где-нибудь на Волге или на Днепре, но, черт побери, только не на сахалинских ручьях, лишь по какому-то недоразумению названных реками.

Живописных пейзажей хватало. Но остальное… Относительно спокойные участки щедро разбавляли стремнины с диким бурным течением, а их, в свою очередь, сменяли отмели, через которые нам приходилось сотни метров тянуть лодки, как заправским бурлакам, или вообще перетаскивать по суше, чтобы обойти пороги и завалы из топляков.

За двое суток мы прошли всего полтора десятка верст и почти полностью выбились из сил, но, к счастью, на оставшемся отрезке пути до Мало-Тымова Пиленга наконец угомонилась и получилось немного отдохнуть.

Вечером, когда оставалось всего полторы версты до поселка, караван причалил к берегу. Наспех обсушившись у костерка, мы похлебали ушицы из кеты, слегка сдобренной крупой, после чего я устроил военный совет.