|
Прошел месяц, с тех пор, как из этого места я отправился домой, и обстановка на станции ухудшилась. Разумеется, на наш взгляд, на казачий. Слово местной власти, которая при Временном Правительстве была, ничего уже не значит. Теперь здесь все решают какие-то Солдатские Комитеты и военно-революционные трибуналы. Казаков не видать, а люди здесь проживающие, чересчур напряжены и на улицу стараются без нужды не выходить. Число солдат возросло в несколько раз, они стали еще более нахальны и развязны, и смогли либо запугать жителей, либо привлечь их на свою сторону. Пусть здесь не полнокровные подразделения стоят, а всего лишь остатки Бакинского и Кубинского пехотных полков из 39-й дивизии, что на Кавказском фронте находилась, но и этих человек пятьсот наберется. Чуют солдатики свою силу, а оттого и посчитали, что они здесь хозяева и могут все, что им только понравится, себе забирать, да свои порядки устанавливать.
И вот, едем мы через станцию в сторону железнодорожного вокзала, а в спину нам шипение: - Сволочь золотопогонная! - Опричники царские! - Недобитки казацкие! - Гады! Пара казаков, услышав это, хотела наглецов нагайками отходить, но я их придержал: - Отставить! Поздно за нагайки хвататься, браты-казаки, тут и шашка не поможет, а вот пулемет, в самый раз будет. На провокации не поддаваться, но всем быть наготове и если только кто на нас напасть попытается, валите их насмерть. Мне в ответ слова урядников: - Понятно! - Сделаем! Сам я думал, что все обойдется, и никто не посмеет на нас руку поднять или как-то задержать, но я ошибался. Перед самым вокзалом, как раз возле той яблони, под которой я некогда ожидал Мишку и Митроху, дорогу нам преградили несколько десятков солдат, все как на одно лицо, испитые морды, шинели без погон, а в руках давно не чищеные винтовки. Вся эта масса людей, объединенных только одним, ненавистью к нам и нашему внешнему старорежимному виду, угрюмо сопела, ворочалась, отхаркивалась желтыми плевками на брусчатку, и вот, вперед вышел главный. Небольшого росточка смуглый брюнет в офицерском пальто зеленоватого оттенка, с красным бантом в районе сердца, наганом, выглядывающим из новенькой кожаной кобуры и шашкой, ремень которой был по простому перекинут через плечо. За ним показался его то ли телохранитель, а может быть помощник, которого я узнал, штабс-капитан из иногородних, проживающий в станице Тифлисской, одет точно так же, как и главный, а взгляд, чистая и незамутненная ненависть. - Комиссар Бакинского пехотного полка Одарюк, - представился старший. - Кто вы и что здесь делаете? - Подъесаул 1-го Кавказского казачьего полка Черноморец, - ответил я, - прибыл с казаками станицы Терновская для встречи эшелона с личным составом нашего полка. - Снимите погоны, сдайте оружие и, можете пройти на перрон, - Одарюк положил руку на кобуру и отщелкнул клапан. - А если мы этого не сделаем? - усмехнулся я и повернулся к своим казакам: - Вы смотрите, хлопцы, який недомэрок храбрец. Может быть, постегать его хворостиной, как дитятю неразумную? - Га! Га! Га! - засмеялись казаки обидным для комиссара и солдат смехом. - Если вы не выполните требование революционного комитета, представителем которого я являюсь, то... - То что, - я прерываю его, и киваю на перрон вокзала, к которому подходит эшелон с казаками нашего полка, - попробуешь нас задержать? Давай, комиссар, рискни. Одарюк оглянулся назад, зло сплюнул и махнул рукой вглубь станции: - Пошли отсюда! Солдаты, комиссар и бывший штабс-капитан покинули площадь перед вокзалом, а мы направились к эшелону, который должен был стоять здесь только двадцать минут, а после этого продолжить свой путь к Кавказской. |
