В мае к идистам переметнулся кое-кто из клубных интеллигентов. Даневич, естественно, принял их с распротертыми объятьями. Оправдываясь, перебежчики ссылались на труды де Бофрона, будто бы сильно их впечатлившие, но на самом деле это, конечно, был завуалированный под формальные расхождения идейный протест против линии, проводимой Свечниковым. Им просто не хотелось принимать участие в коллективном переводе на эсперанто материалов Конгресса 3-го Интернационала. Кое-кого пугала и перспектива угодить на фронт в составе боевого агитотряда, который Свечников мечтал сформировать из эсперантистов. После того как он вынес эту идею на заседание клуба, еще трое ренегатов перебежали к Даневичу.

Тогда же под его мятежное знамя встали четверо городских непистов во главе с Петей Порохом.

Язык непо, детище московского математика Федора Чешихина, тоже был создан из эсперанто, но на принципах, прямо противоположных принципам де Бофрона. На взгляд Чешихина, творению Заменгофа недоставало как раз логики, а хаоса там было в избытке. Словарный запас эсперанто он сохранил, зато радикально переработал грамматику. Слова остались прежними, но отныне должны были жить по Чешихину, а не по Заменгофу. Отсюда и название языка, думал Свечников, пока не узнал, что непо на эсперанто значит племянник. Этот язык был не прямым его потомком, как идо, а боковой ветвью по нисходящей линии.

Для Даневича доктор Заменгоф был скучный педант, усвоивший все пороки талмудистской науки, для Пороха — неряшливый местечковый мечтатель без царя в голове. Трудно было вообразить, что идисты когда-нибудь смогут объединиться с непистами, но их, видимо, роднило страстное желание расплеваться со своим общим прародителем. На этой зыбкой платформе они в итоге и сошлись. Правда, не вполне ясно было, кто из них представляет собой правую оппозицию, а кто — левую. Разобраться в этом простом, казалось бы, вопросе Свечников не мог и мучился, не понимая, с кем следует бороться в первую очередь.

Чаша терпения переполнилась, когда Даневич сумел отпечатать в бывшей епархиальной типографии сотни две брошюрок с тезисами своего учения и листовок с карикатурой на Заменгофа. Творец эсперанто уже три года покоился в могиле, но эти ребята избрали его своей главной мишенью, хотя без него не было бы их самих. Листовки они вывешивали в университетских аудиториях, брошюры подбрасывали в городские училища и школы 2-й ступени, добрались даже до сепараторного завода. В конце июня Свечников не выдержал и написал письмо в губком с требованием решительно пресечь эту пропаганду как вредную для общепролетарского дела.

Для рабочих многих стран, — писал он в заключение, — где царит диктатура буржуазии, эсперанто-клубы часто являются единственно доступными легальными формами пролетарских организаций. За границами Совроссии эсперанто нередко называют большевистским языком, чего никак нельзя сказать от. н. идо или, тем более, непо. Они получили признание лишь среди узкой прослойки белоподкладочного студенчества, склонного ко всякого рода теоретическим чревовещаниям. Не впадая в панику,следует, однако, признать, что то дезорганизующее влияние, которое Даневич и Порох оказывают на рядовых эсперантистов, объективно ведет к расколу эспер-движения и льет воду на мельницу врагов мировой революции.

Подумав, Свечников добавил еще один пункт обвинения: Среди сторонников упомянутых языков широко распространены погромныенастроения, выражающиеся в недовольстве якобы царящим в советских эсперантистских организациях еврейским засильем… Последний довод в такого рода кляузах считался неотразимым.

Затем письмо было передано в секретариат бюро губкома.

Улицы, перпендикулярные Каме, за городом переходили в торговые тракты и носили имена тех географических пунктов, куда по ним в итоге можно было добраться.