– А когда я тебя не по делу тревожил? Заходи, посидим, поговорим, вино-кино, понимаешь…

– Ладно, но только на полчаса, – предупредил Петр Ильич.

Эти полчаса растянулись до полуночи.

– Вот, Ладо, познакомься. Это и есть наш сосед, Петр Ильич Козырев, – сказал Гиви, встречая Петра на пороге.

Тот, к кому он обращался, не привстал из мягкого кресла, не улыбнулся приветливо и не протянул руку. Лишь коротко глянул из-под кустистых бровей, и Петр вдруг почувствовал, что этим мгновенным взглядом оценили его одежду, тело, скрытое под ней, и его возможности в бою, слабость, спрятанную в глубине глаз за забралами дымчатых стекол, и… отправили их владельца на шконку рядом с парашей.

– Проходи, Петушок, поговорить надо, – процедил сквозь усы ленивый голос с едва заметным акцентом.

Козырев вздрогнул от внезапного унижения и ужаса, что он один на один, без поддержки Рифата или хотя бы Павла, встретился с самим Ладо, Ревазом Габуния, одним из последних «правильно» коронованных воров в законе, который (это не было тайной) контролировал работу всех игорных заведений города за исключением, быть может, одного лишь «Золотого яйца».

– Не будем тянуть резину, как у вас говорят, – с места в карьер начал Ладо, когда Козырев сел в кресло и начал нервно протирать очки белоснежным носовым платком – это не был прием, маскирующий растерянность, так как очки и вправду запотели от выступившей на его веках испарины. – Пора тебе работать на нас. За работу, – усмехнулся Ладо последовавшему парадоксу, – будешь платить двадцать процентов. Столько, сколько «сливал» Рифату.

– Отчислять сорок процентов вам и ему, – значит, закрыть дело, – решился заметить Козырев. – И что он сам на это скажет?

– Включи, – коротко велел Ладо, и Гиви нажал на кнопку пульта видеомагнитофона.

На экране возник Рифат, сидящий в том же кресле, что и Козырев.

– Ну если вы мне вернете мой «лимон», вложенный в это дело, казино ваше. Эти фраера московские не стоят и капли крови наших с тобой джигитов, батоно Реваз. Клоун для меня – отработанный материал, а Паша… Он всю жизнь служил и тебе послужит, если платить будешь нормально…

Гиви остановил пленку, и Козырев, сняв ненужные уже очки, снова принялся протирать стекла, судорожно соображая, как сохранить свое детище. Ничего, в конце концов, не все ли равно, кому платить подать. Хотя, может быть, оно и к лучшему? Эти дадут Рифату отступного, и тот исчезнет. Он не мог искать от него защиты у властей – слишком повязаны были прошлыми делами, а вот от этого бандитского наезда вполне можно защититься с помощью закона. Зря, что ли, он женат на сестре самого Анатолия Алексанровича Анохина, начальника одного из управлений в Генпрокуратуре. Пора уже тому «порадеть родному человечку».

– На шурина не рассчитывай, – словно услыхал его мысли Ладо. – Включи, – снова велел он Гиви.

Тот послушно нажал на кнопку, и на экране возник чей-то голый зад, ритмично двигающийся под крики: «Да-да! Трахай меня! Сильнее! Сильнее!» А потом в кадре возникли лица Серафимовой и самого Козырева. Экран погас.

«Как противно это выглядит со стороны! – подумал Петр Ильич. – Ну и рожа у нее – как у штангиста при рывке. Да и я хорош… Все, если это увидит Тамара – развод. А Сашенька как же? Нет! Брошусь в ноги, скажу, что был смертельно пьян, – простит. Ради сына, его будущего. И дело наше постарается спасти ради него. Да и любит она меня… Значит, в моем номере установлены камеры. Ай да Гиви! Хорошо, что больше ничего подобного там нельзя было запечатлеть».