— Боюсь, что ты прав. — Он посмотрел на поле боя. — Для меня это особое место. Но эти ублюдки желают получить свою добычу, а я ничем не могу им помешать. — Он замолчал на время и снова принялся разглядывать меня. — С рогаткой? Во дворце моей матери?

— Ты был тогда еще ребенком. Хотя ты метко стрелял уже тогда.

Как он посмотрел на меня! Видимо, мысленно он сейчас бежал по мраморным коридорам, преследуя то птицу, то собаку, — я применил эту хитрость, чтобы спасти свою шкуру от глиняных шариков. Он заливался радостным смехом, когда я исчезал, спасаясь от него, удивлялся, когда я вдруг снова появлялся, но уже позади него, ликовал, когда я позволял ему себя поймать.

Но воспоминания были очень смутными. Я прочел это по его глазам, хотя интерес ко мне, наоборот, разгорался. Война и убийства были важнее.

Пал от руки налетчиков последний македонец. Тела осмотрели, забрали все ценное, потом перевернули лицом вниз. Перепачканные в крови воины бросились в расщелину в поисках прохода, они подобрались совсем близко к нашему укрытию.

Разграбить этот оракул было несложно. У него была странная слава в течение всех веков, что я его знаю. По этой причине, когда выпадала такая возможность, я сворачивал со своего предначертанного пути и посещал его. Сюда приходили только от безысходности. Голос оракула возникал и пропадал по собственной прихоти, поэтому его не очень почитали. Эта странность разжигала мое любопытство, оно и помогло мне найти Оргеторикса.

Сейчас он сидел здесь со мной и смотрел, как это особое для него место подвергается разграблению полуголыми, полусумасшедшими, хвастливыми воинами-тектосагами. Они все более раздражались, обнаружив только голые каменные стены с изображениями призрачных животных, вонючие переходы, ведущие вниз к еще более вонючим и заброшенным помещениям. Им удалось все-таки найти несколько золотых и серебряных вещей. Их вытащили из ниш, где они бережно хранились в специальных мешочках, и унесли с собой.

Как только они уехали, вороны приступили к своему пиршеству. Налетчики увезли с собой своих погибших. А македонцы остались лежать там, где их застала смерть. Скоро они начнут гнить.

Нам больше нечего было здесь делать, поэтому мы выскользнули из пещеры и направились к разграбленной деревне. Здесь тоже было полно ворон. Нас встретили товарищи Оргеторикса с его конем. Они не участвовали ни в набеге, ни в разграблении деревни. Они слишком хорошо знали Оргеторикса, чтобы задавать лишние вопросы и оспаривать приказ: не участвовать в нападении на оракул!

Один из них все-таки узнал меня. Он свесился с седла, когда мы проходили площадь, и сказал:

— Ты здесь уже бывал. Ты сидел вон там, наблюдал и поджидал.

Тут и Оргеторикс что-то заподозрил:

— Точно. Тот неряха с двумя тощими лошадками. Ты сидел, ел оливки, овечий сыр и наблюдал за нами. Ты шел за мной к оракулу. Предсказательница догадалась, что ты слушаешь.

Мы с Илькаваром оказались в окружении семи всадников посреди опустошенной деревни. Надо сказать, что они не столько угрожали, сколько насмехались над нами. Но один из них, сын Ясона, буквально жег меня своим взглядом.

— А я и не отрицаю, — отозвался я. Илькавар нервничал, его волынка попискивала в его руках.

Оргеторикс спросил меня:

— Кто моя мать?

Я посмотрел ему прямо в глаза, в его темные глаза, которые когда-то сияли от счастья. Он носился по дворцу мимо стражников, играл в прятки, за ним бежал Маленький Сновидец, а сзади крался Ясон, а Антиох, друг Ясона, кричал: «Мы тебя видим!»

— Твоя мать — Медея.