Он выжидающе смотрел на меня. И тотчас я почувствовал, как время оплетает нас. Я ожидал этого, предчувствовал, но страха не было. Я чувствовал то же с Ясоном в Иолке. Мои деловые и дружеские отношения с Уртой будут продолжаться и в будущем, пока неясном. Возможно, пока он жив, а может быть, и дольше. Будущее пока не открывалось, а у меня не было никакого желания в него заглядывать.

— Мы ведь не встречались раньше? — спросил он.

Я встречал его предков, но не мог сказать ему об этом, по крайней мере пока не мог. Не раньше чем разберусь, что же происходит с моей собственной жизнью.

Урта сменил тему:

— Ты невесел, Мерлин. Что тебя печалит? У меня есть верное лекарство от печали.

— Я ничего не понимаю, — честно признался я. — И в самом деле немного опечален.

Он пристально посмотрел на меня, потом дружески потрепал по плечу:

— Тогда будем принимать лекарство вместе. Но поговорим об этом позже, если ты не против. — Он хмурился, произнося эти слова. — У нас достаточно богов, особенно мы чтим Неметону. Но и ты мне нужен, Мерлин. Разве это не странно? Мне предстоит узнать правду о смерти жены и сына, я должен ее узнать и хочу, чтобы ты был со мной, когда я услышу ее. От тебя исходит спокойствие, как в детстве… или в смерти.

Интересно, что он этим хотел сказать?

— Я не собираюсь никуда уходить, Урта.

— Не уходи, мне необходимо это спокойствие.

Он пытался скрыть отчаяние под маской храбрости, но его выдавали глаза, в которых стояли слезы. Он поморгал, вздохнул и отступил внутрь пещеры, усаживаясь в углу у ярко пылающего огня. Туша оленя и несколько тушек птиц были подвешены к деревянным балкам, укрепленным на потолке пещеры. Худые, серьезные лица — боги племени — были вырезаны из поленьев и веток и расставлены в подобающих местах, у подбородка каждого стояла бронзовая чаша. Чуть дальше располагались грубо сделанные кровати, там же были сложены плащи и меха, дрова и оружие, кувшины и сундуки с железными углами — все, что удалось спасти из крепости после нападения. Жилище было теплым, немного мрачным, а мы ели мясо и пили кисловатый, немного неприятный на вкус эль. Пили все, кроме Улланны, которая отхлебнула глоток и тут же выплюнула в костер, отчего пламя ярко вспыхнуло.

— На нашу землю пришло запустение, Урта, — наконец заговорил Арбам, — это случилось сразу после твоего ухода.

— Я знаю, — ответил Урта. Он стоял склонив голову, будто ему было стыдно. — Я видел это, отец. И кажется, я понял, что это значит. Второе опустошение земли из сна Сиамата. Я догадываюсь, что ты хочешь сказать, и я с тобой соглашусь, пока не найду других доказательств. Все случилось из-за того, что я уехал. Земли гибнут всегда по вине королей.

Улланна и Ясон смотрели на меня, ожидая объяснений необычного поведения Урты, замершего перед стариком, руки его были скрещены на груди, а голова склонена.

— Сиамат? — Ясон удивленно поднял брови.

Сиамат родился от союза утеса и рощи. Он был дикарем во всех отношениях, он прятался от всего мира, пока его тело не стало твердым, как его отец-утес, а волосы на теле такими же густыми, как его мать-роща. Высокий, ясноглазый, в одеянии из сплетенных полос обработанной бересты, он явился миру из долины, ведущей в Страну Призраков.

Он не был призраком, скорее провидцем, он нес с собой предупреждение, сон, видение будущего. В его сне, рожденном, как и он сам, в лесной чаще, Сиамат предвидел три разрушительных периода, три «опустошения земли», как он их назвал. Первое — «осквернение земель», второе — «запустение земель» и третье — «разорение земель».