– Страх ведом и мне! – весело промурлыкал Зельтманн. – Кто знает, как сложится дальше моя служебная карьера…

– Ах, Господи, мне жаль, – вздохнул Тойер, – но вас не выгонят с работы. Ведь вы ничего не нарушили, не совершили никакого должностного преступления. Разве что переведут на другую должность, хотя лично я с трудом это представляю.

– Дети ушли из дома! – сообщил Зельтманн как о чем‑то второстепенном. – Да и жена моя еще та стерва – вещи уже пакует…

Тойер устало поднялся и забрал из вазы букет летних цветов, который только что принес.

– Вы, Зельтманн, все‑таки страшно похотливый и жадный тип, жадный до всего, что хоть чего‑то стоит в жизни, даже если это ваше собственное увольнение. Я терпеть вас не могу! Тем не менее желаю скорейшего выздоровления…

Ошарашенный больной молчал. Тойер угрюмо покинул палату.

– Вода с букета капает! Вы нам весь пол зальете!

– Что вы себе позволяете? Тут ведь ходят старики, они еле держатся на ногах!

– Откуда вообще у вас букет?

– Кто вы вообще такой?

– Наконец‑то ушел. Идиот.

Людевигу было нетрудно вычислить намерения влюбленного Зельтманна – блудливый взгляд и огромный букет роз говорили сами за себя.

Не успел начальник полиции, вырядившийся в яркую гавайскую рубашку, сообразить, что к чему, как Людевиг ударил его ножом. В сущности, как бы дико это ни звучало, обоим повезло. Паралитик, с его слабыми руками, во второй раз сумел нанести роковой удар своим врагам, а Зельтманн остался жив. Его не слишком приятная способность трансформировать пережитое в выдающееся событие, возможно, облегчила ему те восемь часов, которые он беспомощно пролежал в луже собственной крови, в десяти метрах от спасительного мобильника, оставленного на сиденье автомобиля. К тому же большую часть этого времени он находился без сознания.

(Тойер несколько раз извинялся перед обманутыми престарелыми йогами, прислал им конфеты из кондитерской «Шафхойтле» и торт из сахарной лавки.)

В городе бушевало лето. Тойер не имел понятия, дома ли Ильдирим.

Она была дома, женские дела, боль в животе, а кроме того, приступ тиннитуса – шума в ушах. Немного полегче? Совсем немного…

– Ты чего пришел? Цветы ведь уже где‑то стояли в воде, да? Ладно, все равно спасибо…

Ильдирим была в желтом бикини, загорелая. Они с Бабеттой несколько раз плавали в открытом бассейне. Его буквально трясло от неудержимого желания, но за кухонным столом сидела девчушка в маечке с тонкими лямками и корпела над умножением дробей.

Так что визит прошел впустую, и вообще…

– У меня вот что не идет из головы… – Ильдирим смотрела на стену. – Мамаша Бабетты дрянная баба, но ведь она пытается забрать к себе дочь. Хотя без девочки ей легче. Я уговариваю себя, что она делает это ради самоутверждения, но может, это любовь или то и другое поровну. – Они подошли к Бабетте. Малышка подросла, вытянулась и уже не казалась такой пухлой и беззащитной.

– На второй год она не останется, – шепнула приемная мать. – Если завтра напишет контрольную по математике хотя бы на 2,5 балла, ей поставят годовую тройку. Я горжусь нашими успехами.

– Что делает Терфельден?

– Ужас что! – Ильдирим тут же схватилась за правое ухо.