– Ну, милорд, клянусь честью, – прервала его королева со смехом, – вы изобразили все это так увлекательно, что если бы даже мы никогда не видели медвежьей травли – а мы их повидали много и надеемся с божьей помощью увидеть еще, – ваших слов вполне достаточно, чтобы ясно представить себе медвежий садок. Но, позвольте, кто еще хочет сказать что‑нибудь об этом? Лорд Лестер, что скажете вы?

– Могу я считать, что мне позволено снять намордник, ваше величество? – спросил Лестер.

– Конечно, милорд, то есть если вы расположены принять участие в нашей беседе, – ответила Елизавета – Хотя, вспоминая ваш герб с медведем и суковатой палкой, я думаю, что нам бы лучше выслушать менее пристрастного оратора.

– Нет, честное слово, государыня, – сказал граф, – хотя мы с братом Эмброзом Уориком имеем в гербе старинный девиз, о коем ваше величество изволили упомянуть, я тем не менее стою за равный бой с обеих сторон. Как говорится: бей пса, бей медведя! А в защиту актеров я должен сказать, что они люди умные, их декламация и шуточки отвлекают чернь от того, чтобы соваться в государственные дела и прислушиваться ко всяким крамольным речам, праздным слухам и беззаконным поклепам. Когда люди разинув рот глядят, как Марло, Шекспир и другие искусники в создании пьес развертывают перед ними свои замысловатые сюжеты, как они их называют, то мысли зрителей отвлекаются от обсуждения действий их правителей.

– Мы не хотели бы, чтобы мысли наших подданных отвлекались от понимания наших действий, милорд, – возразила Елизавета. – Ведь чем глубже о них размышляют, тем более явными становятся подлинные побуждения, которыми мы руководствуемся.

– Однако же я слышал, ваше величество, – сказал известный пуританин, настоятель собора святого Асафа, – что обычно эти актеры в своих пьесах не только позволяют себе безбожные и непристойные выражения, ведущие к укоренению греха и разврата, но даже громко выбалтывают такие мысли о системе правления, его происхождении и целях, которые стремятся возбудить в подданных недовольство и потрясти прочные основы общественного строя. И, с вашего разрешения, мне кажется, что отнюдь не безопасно дозволять этим мерзким сквернословам высмеивать величие духовенства и, богохульствуя и клевеща на земных властителей, бросать вызов и божеским и человеческим законам.

– Если бы мы думали, что это верно, милорд, – сказала Елизавета, – мы бы строго покарали за такие худые дела. Но неправильно возражать против чего‑нибудь только потому, что этим злоупотребляют. Что касается этого Шекспира, мы полагаем, что в его пьесах есть нечто, стоящее двадцати медвежьих садков. А его новые пьесы – хроники, как он их называет, могут развлекать, забавлять и притом с пользой поучать не только наших подданных, но и последующие поколения.

– Годы правления вашего величества не нуждаются в такой слабой помощи для того, чтобы остаться в памяти самых отдаленных потомков, – подхватил Лестер. – И все же Шекспир коснулся некоторых событий счастливого правления вашего величества таким образом, который противоречит тому, что было сказано его преподобием настоятелем собора святого Асафа.