Три уаба и Зухос одновременно подняли переносную ладью и начали шествие.

Никто не поскользнулся на трапе, никто не споткнулся о стык каменных плит, замостивших набережную. Носильщики важно проследовали в великолепный вестибюль Ипет-Ресит с тридцатью двумя мощными столпами в виде связок папируса, вышли в большой открытый двор, обнесенный портиками, колонны которых тоже имитировали пучки священного тростника, и направили стопы в тень грандиозной процессионной колоннады. Ее «стебли» папируса, увенчанные распустившимися цветами-капителями, возносились на сорок локтей в пронзительно-индиговое небо.

Множество служителей храма выбегало навстречу и окуривало носильщиков благовониями, склоняясь и выкрикивая: «Амон милостив! О, хвала Амону!»

Носильщики вышли к пилону, служившему задником для шести колоссов Рамсеса Второго – две средние статуи из черного гранита представляли фараона сидящим, а еще четыре – по две у каждого края пилона – были высечены из розового гранита и изображали Рамсеса стоящим. Два огромных обелиска, «красота которых достигала небес», завершали композицию.

Четверо хем-нечеров уперлись руками в великие двойные двери из азема, и растворили их. Ладья с духом Амона была торжественно внесена и установлена в святилище. «Все, – усмехнулся Зухос, – теперь пусть Амон-Ра порезвится в своем „Южном гареме", потискает богиню Нут – Великую, Тефнут – Старшую, Исиду – Прекрасную, Нефтиду – Превосходную. А там и Хатхор подойдет, и Нейт, и Мехетурет… Не все ж Амону-Ра одну Мут ублажать да с миленькой помощницей Сешат баловаться…»

Зухос ухмыльнулся, оглядев статую бога из сливочно-желтого алебастра, и покинул храм. План был ясен, он во всем убедился лично. Теперь надо только ночи дождаться, самой воровской поры…

…Сразу от пилона брала то ли начало свое, то ли конец Царская Дорога, обставленная сфинксами с телами львов и головами овнов. Дорога была полна народу, много гуляло приезжих, и часто попадались легионеры, рыскающие по толпе втроем-вчетвером. С чего бы это? – нахмурился Зухос, и лишь потом до него дошло. Наверное, это из-за него, из-за убийства Юлии! Он уже и забыть успел, что такая была, а эти только начали шевеление! Шевелитесь, шевелитесь…

Из толпы выбрался Торнай. Слуга был возбужден. Зухос поманил его.

– Ну, смотрел? Есть что подходящее?

– Лучше всех, господин, – отвечал Торнай, – подходит та трирема, что у причалов храма. На все весла посажены рабы. Обычно их расковывают на ночь и отводят на берег, где запирают и держат под охраной до утра, но в Ипет-Ресит их некуда вести! И триерарх решил держать рабов на корабле…

– Отлично! – довольно сказал Зухос. – Тогда так: до вечера гуляйте, а ночью чтоб были в гавани!

– Будет исполнено, господин!

Ночь выдалась прохладной, совсем как в месяц мехир. Дышалось легко, и в пот не бросало. Зухос снова надел темный химатион с крючкообразным узором по краю. Белые одежды жреца не подходили для тайного дела…

Римская трирема стояла на месте. На палубе ее торчал один дозорный, скорчившись в позе крюка и клюя носом – а журчание воды, набегавшее с Нила, действовало снотворно.

По одному подтянулись слуги, тоже замотанные в черное.

– Дозор на берегу выставлен? – спросил Зухос.

– Трое человек, – доложил Икеда. – Все бдят.

– Этих снять! Не мучать, просто убить. Икеда, Небсехт, Инар! Займитесь!

Три тени бесшумно расплылись в темноте.

– Так, я на борт, – сказал Зухос. – Свистну – поднимайтесь.