Он не мог бы ей дать того, чего она заслуживала. Он не был тем, кто составил бы ей достойную партию. Он во всем уступал любому жениху, которого подобрал бы ей отец. И ему было жаль, что единственное, что он способен ей дать – его безграничная любовь, одновременно отнимала у нее всё остальное.

Они целовались, ничего не видя и не слыша. Где-то за пределами этой сладостной дымки смеялись их друзья, где-то чуть дальше взвизгнули шины сорвавшейся с места машины. Это всё осталось за кадром, потому что они сосредоточились лишь друг на друге.

49

– Стойте, стойте! Не двигайтесь! Вот так!

– Да ты достал! – взмолился Виктор.

Давид продолжал ползать вокруг с баллончиком.

– Долго еще? – поинтересовалась Джема, замечая косые взгляды прохожих.

– Чуть-чуть!

Так вышло, что они все вместе гуляли по городу и ели мороженое. Витя остановился у здания музея, чтобы прочесть афишу художественной выставки. Он обнял Джему, они стали болтать о возможности или невозможности того, что однажды и их работы могли бы оказаться в этом музее, и тут Давид… нет, не вмешался в спор! Он вспомнил о своей излюбленной теме и стал рисовать тень влюбленных!

А пока он старательно вырисовывал баллончиком линии за их спинами на асфальте, им, разумеется, нельзя было шевелиться.

– Круто получается! – сделал фотографию Фил. Отошел на пару шагов назад и щелкнул еще раз.

– О, боже, – рассмеялся Жора, видя, как из дверей музея выходит охранник, – бежим!

И они сорвались с места.

Джема крепко держала руку Вити и не переставая смеялась. Даже бежать не было сил. Тучный охранник решил, что ему за хулиганами не угнаться, поэтому просто сыпал проклятиями вдогонку.

– Подумаешь, на асфальте нарисовали! – возмутился Давид, когда они завернули за угол и сбавили шаг. – Это тоже живопись! Музей у них там или как?

Так же смеясь, они сели на мотоциклы и помчались к берегу.

Там, словно разом лишившись разума, молодые люди, скинув одежду, понеслись к воде. Накупавшись до хрипоты, до синих губ и до привкуса соли в носу, они выкарабкались на пляж и распластались на теплом песке рядом с разбросанной повсюду одеждой и обувью.

Джема поводила ладонями по песку и присела. Она вгляделась в даль. Цвет моря менялся: то синий, то голубой, то бирюзовый, то темно-зеленый с переходами. Девушка подняла руку и посмотрела, как небо просачивается сквозь пальцы. Безбрежное, тихое, почти прозрачное.

Виктор тоже поднялся и тоже вытянул руку:

– Что ты там видишь?

Она улыбнулась:

– Смотри не на руку, Миллер. Смотри на небо.

Свет пронзал кожу насквозь, она казалась оранжево-красной, светилась.

– Мы такие хрупкие внутри, – прошептала Джема.

Витя поднес свою руку к ее руке, закрыл своей ладонью ее ладонь, и свет больше не мог проникать через кожу девушки.

– Так крепче, – сказал он.

Джема положила голову на его плечо, переплела их пальцы вместе:

– А вот так идеально.

– Нет, – усмехнулся парень. Поднес их руки к своему сердцу и прижал к груди. – Вот так.

Витя улыбался счастливо, как мальчишка, и она рассмеялась.

– Тебе принадлежит весь этот город, – тихо сказал он.

– А тебе – мое сердце, – ответила Джема.

И это было в тысячу раз важнее.