|
Через десять минут он ко мне подошёл и говорит: «Что же вы, Андрей Иванович, меня перед президентом подставили?» Я говорю: «Это вы сами себя подставили». Он начинает мне рассказывать, что не виноват, что он начальник, отвечает за протокол, а это всё отделы… В общем, обычная история. И просит меня обязательно прийти на «круглый стол» с деятелями культуры через два дня. Я говорю: нет, не приду. И смотрю, как у него морда вытягивается. «Как не придёте? Теперь, если вас не будет, президент не поймёт! Он же лично проверит!» А мне, говорю, плевать. Я Народный артист Советского Союза, я пел перед всеми вождями, начиная со Сталина. Когда вы ещё даже не родились! Почему я должен перед вами унижаться и выпрашивать приглашение, чтобы поговорить о проблемах моей страны и моей культуры! Когда сам я являюсь её немалой частью. А он стоит такой ошалевший, глазами хлопает. Я развернулся и ушёл. На следующий день мне фельдъегерь привёз официальное приглашение на этот «круглый стол».
– И ты пошёл? – уточняет Марик. – Конечно пошёл. Культура же не виновата, что у нас такие чиновники. М-да… Просрали страну. Марат и Волк молчат. Знают, что на тему Советского Союза с Андреем лучше не спорить. У каждого из них сложные отношения со временем. Оба забуксовали в перестройку, в отличие от того же Кигеля, быстро перестроившегося на коммерческие рельсы как артист и заодно открывшего в себе талант бизнесмена. Но Лёнька, как ни странно, лучше адаптировался психологически, ему не мешали молодые артисты, поющие трусы и стремительно деградирующее телевидение. Он с удовольствием осваивал новые технологии в виде фонограмм и новые финансовые схемы, по которым оплачивались корпоративы и государственные праздники с обязательным «кэшбеком» заказчику. Марат предпочёл затворничество, но тоже не рвался огульно хаять новое время. Во времени старом, где он был народным любимцем и баловнем судьбы, существовало слишком много «но», слишком много стен, в которые упирался его огромный талант: цензура, «железный занавес» и тщательный контроль за артистами, начиная от рубашки, в которой ты выходил на сцену, и заканчивая деньгами, которые ты имел право заработать. И не дай бог, ты становился богаче рабочего с завода или надевал кружевные манжеты, так подходящие твоему сценическому образу. Если бы не возраст и нездоровье, если бы его юность пришлась на новые времена… Кто знает, кто знает… *** Мария Алексеевна открывает дверь своим ключом, справедливо рассудив, что уже довольно поздно и Марат наверняка спит. Он и спит, только не в своей постели, а на диване. Картина в целом открывается чудная: три легендарных артиста, а для неё просто Лёнька, Андрей и её Марик, дрыхнут, привалившись друг к другу. Лёнька ещё и руку под щёку засунул – для удобства, видимо. Хорошо, что тут нет журналистов, а в Москве, в отличие от Голливуда, папарацци ещё не додумались висеть на водосточных трубах и заглядывать в окна. На столе заветренные остатки селёдки и несколько сиротливо лежащих на большом блюде рулетиков. Под столом две пустые бутылки из-под коньяка. Третья, тоже пустая, рядом с диваном. Мальчики повеселились на славу. Мария Алексеевна вздыхает и идёт в спальню за пледами. Находит всего две штуки, но широких, так что на троих хватает. Потом начинает убирать со стола. Всё равно после концерта ей сразу не уснуть, а натыкаться утром на грязную посуду она терпеть не может. В комнате работает телевизор, и даже звук не приглушён, но всем троим это совершенно не мешает спать. Ну да, господа артисты, за десятилетия гастрольной жизни привыкли спать сидя и стоя, под стук колёс и грохот оркестра. По телевизору говорят про захват заложников в концертном зале «Мир». Мария Алексеевна останавливается перед экраном с грязными тарелками в руках, не дойдя до кухни. Она сегодня с утра на репетиции, потом концерт. |
