– Проходите, – сказал малый. Наверное, следовало соблюдать ритуал.

Вихляя бедрами, он проводил меня в гостиную, где меня встретила помощница хозяйки, грудастая бабища с манерами под актрису Марту Ришар. В строгом темном платье, не обнажавшем ни вершка ее тела, она с видом дамы-патронессы любезно приветствовали меня, осведомилась, что мне угодно, – ведь мне могло быть угодно самое разное, – и, наконец, нажала на невидимую кнопку, вслед за этим в комнату впорхнули пять надушенных куколок, Полный набор. Блондинка, брюнетка, рыжеватая, платиновая и традиционная негритянка, призванная польстить империалистическим замашкам клиентуры. Оставляя в стороне извращения, я честно предпочел бы, чтобы меня представили тому фараону, который в этом неожиданном месте отчитывался в своем поручении. Предпочтение я отдал рыжеволосой. Ее звали Марион. Она была в платье сиреневого шелка, открытом со спины заметно ниже пояса и рассеченном по бокам, с разрезом спереди до пупка. Ее ножки на высоких острых каблуках в нейлоновых чулочках сулили нежнейшее гостеприимство. Юная, смазливая, она явно не хватала звезд с неба0 Мое счастье с нею выглядело почти гарантированные.

Мы уединились в так называемой японской комнате в обществе бутылки, содержащей, вроде бы, шампанское, что, впрочем, еще следовало доказать.

Через какое-то время я притворился простофилей, который внезапно вспомнил, что надо позвонить, и спросил у Марион, есть ли в заведении телефон.

– В лавке, – разъяснила она мне. – Но им пользуется только хозяйка. Мы не имеем права звонить. Как и клиенты.

– Даже такие, как я? Она засмеялась:

– Сюда приходят не за тем, чтобы звонить. Здесь ведь не почтовое отделение.

– Ты права, – решительно согласился я. – Я тебе верю, что здесь не почта. Скорее, контора по сбору налогов. Ты мне нравишься, Марион. Очень нравишься. Не будь здесь так дорого, я бы заходил к тебе почаще. Но цена – как удар дубинкой. Лишаешься половины своих средств... Наверное, у вас полно денежных клиентов, правда? Здесь ведь торговый район. Похоже, что и евреи любят...

Об этом всегда можно спрашивать. Это не выдает безудержного любопытства.

– И евреи и не евреи, – ответила Марион. – Люди, которые тратят деньги не глядя, и люди, которые их расходуют с оглядкой.

– Я принадлежу, пожалуй, ко вторым, – хмыкнул я. – Скажи, а мы вдвоем не могли бы сговориться? Мне противно думать, что из тех монет, что я выложу, тебе достанется всего ничего. Ты живешь здесь?

– Нет. А что такое?

– Ну, я думал... Ты могла бы поработать и дома, правда? Чистая выгода.

Она размышляла над моим предложением, напрягая свой крошечный умишко, и принялась поглаживать один сосок, чтобы облегчить мыслительный процесс. Чтобы его ускорить, я поглаживал второй.

– Знаешь ли, не рассчитывай на дармовщину, дорогуша.

– Марион, я не прошу у тебя скидки. Но противно, что жиреют эксплуататоры. И пить их пойло неохота.

– Ладно. У тебя есть карандаш?

Я передал ей карандаш и клочок бумаги. Она написала номер телефона:

– Это бистро на улице Канавы. Звони мне к двум часам дня, если что. Что-нибудь предпримем. Тебя как зовут?

– Мартен... Спасибо, милашка, – сказал я, забирая карандаш и листок бумаги. – Теперь мы будем, можно сказать, словно муж и жена.

Она рассмеялась. Я тоже. Лучше у нее дома или у кого-то еще, лишь бы подальше от невидимых, но настырных соглядатаев, от надсмотрщицы и штаба, вершащего делами притона. Так мне будет бесконечно проще все у нее выведать.