– Я вас не знаю, – говорит девушка, – а будущее? Никто не знает будущего. Уходите.

Дверь закрывается.

Санчо уходит, убитый горем и при этом окрыленный, он чувствует обновление – внезапно охватившая его решимость, конечно, не то же самое, что столь необходимая ему любовь, но это, по крайней мере, что-то, что он может унести отсюда с собой.

Кишот дожидался его в машине и выглядел недовольным.

– Ты упрямый ребенок! – начал он. – Я же ясно объяснил, это глупая затея и бестактный поступок. Я привез тебя сюда только потому, что ты угрожал мне, что уйдешь, но я произвел тебя на этот свет не для того, чтобы тут же потерять. То, что ты совершил, – не просто бестактность. Это не имеет отношения к великим делам, которыми мы заняты, великому начинанию, что мы реализуем. Это просто незначительный поворот, тупик, это вообще не наше дело.

Санчо на пассажирском сиденье заливался слезами – первыми в своей короткой жизни.

– Теперь ты знаешь, что такое несчастье, – недобро заметил Кишот, – ты уверен, что пришел в этот мир, чтобы узнать именно это. Что ж, учись. Человеческая жизнь – по большей части несчастье. Лекарство от человеческих страданий – любовь; именно любви мы должны сейчас посвятить себя без остатка. Вперед.

– Я хочу, чтобы ты научил меня своему языку, – попросил Санчо, – языку, на котором ты говорил там. Я хочу, чтобы мы разговаривали между собой на этом языке, в особенности на людях, чтобы сразу видеть ублюдков, которые ненавидят нас просто за то, что у нас другой язык. Я хочу, чтобы ты начал учить меня прямо сейчас.

Кишот неожиданно понял, что растроган.

– Хорошо, – заявил он, – я научу тебя, сын мой. Твоему родному языку, мой рожденный без матери ребенок! О красоте этого языка известно всем. Еще я научу тебя бамбайя, его локальной вариации, на которой говорили на бомбейских улицах моего детства, – бамбайя не так красив, но ты все равно должен знать его, потому что только если ты говоришь на нем, сможешь стать жителем города, которого никогда не видел.

– Когда я закончу учиться, – сообщил Санчо, – я вернусь сюда и постучу в эту дверь снова. Я скажу ей, нам не нужно больше бояться.

Лишь знание нашей цели, только Возлюбленная сможет спасти нас. Когда Кишот сказал это, Санчо подумал, что это доказывает лишь, что он начисто утратил связь с реальной жизнью. Теперь же осознал, что понимает старика. Теперь, когда у него тоже есть возлюбленная.

– Когда она сказала мне: “Уходите!”, – рассказывал он Кишоту, – я точно понял, что она хотела сказать: “Возвращайтесь!”

“Прекрасная из Прекрасного” звучало как “Хубсурат се хубсурат”, что одновременно переводилось и как “самая прекрасная”, тоже отличный вариант. Так было в нормативном языке, в бамбайя же таких девушек называли “раеас”, “фантастическая”, и “рапчик”, “горячая”. Эти же слова вполне могли сгодиться для описания красот Америки, однако и других слов, способных воспеть ее красоту, хватало. Река Миссисипи в Сент-Луисе была “бап, что буквально значит “отец”, но с бамбайя переводится как “великий”, “лучше всех” или как-то вроде некрутого уже “ништяк”, только это слово намного круче. “Что за Упрека. «Река-отец»”. Город Чикаго, как и великое озеро, на котором он стоит, оба были “мазбут, в дословном переводе “сильные”, что означает скорее “удивительные”, “величественные” или “пугающие”.