– Верно, так оно и есть, учитель, – подтвердил юноша.

– Отчаяние также ничтожно перед небом, как и самонадеянность. Никто не станет мудрым, не будучи терпеливым.

– Да, учитель, – протяжно вздохнул Юлий.

– Идолопоклонники, – из-под кустистых сердитых бровей дока бросил взгляд на шестилучевое колесо, которое венчало острие колокольни, – поклоняются своему Роду, не понимая, что все человеческие боги, сколько их ни есть, ничто перед безмерностью неба. И небо ежечасно и ежедневно наказывает идолопоклонников за самонадеянность. Нет большей самонадеянности, чем создать себе бога по своему собственному образу и подобию. Все человеческие измышления ничто перед безмерностью всеобъемлющего неба.

– Я понимаю, – кивнул юноша. Переминаясь с ноги на ногу, он не выказывал других признаков нетерпения, хотя, разумеется, это краткое изложение тарабарской метафизики не было для него новостью.

Покорность ученика не смягчила доку.

– Ты согрешил в сердце своем тоской, и я налагаю наказание: три круга со среднем камнем.

Юлий склонил голову.

Легкие, как чулки, штаны и коротенькая курточка без ворота, скроенная из белых и красных полотнищ, не мешали двигаться и не таили стройного, соразмерного сложения юноши, но тарабарские взгляды на природу красоты не допускали одежд во время гимнастических упражнений: человеческое тело должно быть естественно и свободно. За распахнутыми в заросли малины воротами острога Юлий разделся донага и, перебрав несколько валявшихся на утоптанном пятачке камней, примерился к одному из них. Чуть в стороне, усевшись на полусгнившем пне с рукописной книгой в руках, приготовился исполнять обязанности наставника Новотор. Несмотря на жару, он был в плоской темной шапочке с опущенными ушами и довольно плотной шерстяной рясе.

Без лишних слов Юлий вскинул на плечо камень и пустился тяжелым бегом по хорошо выбитой тропе, которая огибала острог кругом, временами только отдаляясь от серого растрескавшегося тына, петляла между старыми пнями, скрытыми уже повсюду травой. Буйная поросль розовых и сиреневых, необыкновенно ярких соцветий кипрея, ставшего на огромных пространствах вокруг города, как сплошное, засеянное щедрой рукой поле, скоро поглотило юношу, и Новотор опустил глаза в книгу.

Но он чутко прислушивался, и когда четверть часа спустя ровный тяжелый топот и мерное дыхание возвестили о появлении обогнувшего город бегуна, встретил его внимательным взглядом, который ясно показывал тому, кто умел видеть, что никакие книжные изыскания не могли заменить доке Новотору живого во плоти ученика.

– Брось камень, – разрешил Новотор, не смягчаясь голосом.

Юноша лишь мотнул головой и протопал, отдуваясь, дальше. Обильный пот обливал его скользкое смуглое от солнца тело, плечи покраснели, потому что он перекладывал страшно неудобный и тяжелый камень туда и сюда. Не толстые, но отчетливые мышцы рук и стана еще резче обозначились на сразу как будто исхудавшей плоти.

– Брось камень! – крикнул старик вдогонку.

Высохшее лицо Новотора, казалось, не способно было уже сложиться в улыбку – Новотор не улыбнулся. Но взгляд его затуманился необыкновенным, почти что нежным выражением, противоречащим суровому, даже несчастному складу губ. Потом старик хмыкнул, словно бы спохватившись, и опустил глаза в книгу.

Второй круг потребовал больше времени; бег Юлия был неровен – мелкий, требующий усилия шаг накатом. Новотор промолчал на этот раз, а Юлий, стряхнув с бровей брызги пота, глянул на учителя и снова уставился вниз на тропу, не поднимая глаз. Мухи и мошкара следовали за ним роем.

Когда Юлий бросил, наконец, камень, завершив третий круг, он заходил, судорожно вздыхая разинутым ртом.

– Что ты чувствуешь? – спросил старик.