В предзакатный час Юлий вернулся в острог и, обнаружив доку за книгами, положил перед ним измятый листок. Старик вскинул удивленные глаза… ничего не спросил и углубился в письмо.

– Я прочел, – объявил он через некоторое время, заставляя Юлия оторваться от созерцания собственных ногтей. – Я прочел, иди, – заключил Новотор.

Не возразив ни словом, Юлий вышел на крыльцо. Здесь он стоял, обратив пылающее лицо к закату, потом сел. Звенели голодные комары. Где-то слышались невнятные человеческие как будто крики.

Наконец Юлий уверился, что учитель не выйдет и объяснений не будет. И хотя ни один вопрос не отпал, Юлий чувствовал, что мятежное беспокойство мало-помалу отпускает его.

Он нашел учителя у озаренного последним кровавым светом окна: Новотор Шала переписывал набело сделанные в разное время вычисления, которые подвели его к выводу, что в тарабарской вселенной Земля и другие планеты вращаются вокруг солнца, а не солнце с планетами вращается вокруг Земли, как в согласии с отечественными слованским звездочетами полагал когда-то и Юлий. Письмо валялось на столе, небрежно придавленное тетрадью с расчетами и рисунками Новотора.

– Сначала я не нашел в себе силы… Почти поверил, – начал Юлий без предисловий. – Потом меня охватила надежда, что ты имеешь в запасе нечто такое, что одним взмахом сокрушит и клевету, и сомнения. – С недоумевающим напряжением в лице Новотор кинул взгляд на записи, вообразив, что речь идет о вращении планет. – Потом я пришел к мысли, что обещание свободы… – При слове «свобода» Новотор сообразил, в чем дело, и неуловимо поморщился, что не ускользнуло от внимания юноши. – Обещание свободы все смешало, чудовищно перемешало правду и ложь, приманки и клевету. Так, чтобы одно влекло за собой другое, чтобы одно нельзя было отделить от другого и нужно было по необходимости проглотить и то, и это… Но и тогда мне казалось, что я имею право на разъяснения. Вот. Теперь же я понял – это все вообще не имеет никакого значения.

Новотор долго молчал.

– Бедный мальчик, – сказал он со вздохом, – ты не можешь оставаться здесь вечно.

– Уничтожу письмо, – начал Юлий, – если оно дойдет до Милицы… ведь Спик это ее лазутчик.

Новотор махнул рукой:

– Я все равно вынужден поставить государыню в известность обо всем, что здесь происходит.

Однако он ни о чем не расспрашивал, Юлий тоже не возвращался к происшествию и вообще, против обыкновения весь вечер оставались они немногословны. Молчание было тягостно для обоих, но напрасно и тот, и другой возлагали надежды на естественный ход событий, которые, может статься, понемногу, без насилия над природой вещей возвратят первоначальную ясность. Напрасно они надеялись, что время само расставит все по местам – время уже не принадлежало им безраздельно.

С последним лучом солнца багровое окно лопнуло, в горницу влетело копье и вонзилось в толстый резной столб, что подпирал собой потолок. Новотор в эту пору устраивал себе постель, а Юлий со смутным ощущением вины и надежд просматривал последние записи учителя, не особенно, впрочем, вникая.

Копье, тонкий метательный дротик, воткнулось. Юлий замер. Из смежной комнаты выглянул Новотор; он выказал ровно столько спокойствия, сколько требовали обстоятельства.

От тонкого древка пахло тиной – привязчивый запах застоявшейся гнилой воды. Ржавый наконечник походил на зазубренную рыбью кость – неприятная с виду штука. А ближе к заднему концу дротика плотно обмотанная вокруг древка и увязанная нитками бумага.

– Привет от твоих доброжелателей, – обронил Новотор без усмешки.