– Привет от твоих доброжелателей, – обронил Новотор без усмешки.

Юлий принюхался: дурно пахло и от письма, хотя не видно было прелых разводов, засохшей тины или еще чего-нибудь такого, что могло бы объяснить эту вонь.

– Но, может быть, люди ждут ответа? – спросил Юлий, обращаясь к темному дверному проему, за которым возился с постелью Новотор.

– Если ты прочтешь послание дурно пахнущих друзей, – отозвался Новотор, – то жизнь твоя, надо думать, круто переменится. Если не прочтешь, она тоже переменится и очень круто. К лучшему или к худшему – кому это дано знать? Спокойной ночи.

Заделав выбитое окно подушкой, чтобы не летели комары, Юлий вернулся к торчащему в столбе копью. Но теперь, когда учитель спал или делал вид, что спит, что тоже кое-что значило, желание вскрыть письмо уже не выглядело столь оправданным и естественным, как изначально.

Юлий тоже сделал постель. При свете полной луны копье различалось едва приметной чертой. Был поздний час. И Юлий – он лежал с открытыми глазами, пытаясь унять сильное, словно от ходьбы в гору, биение сердца – ничуть не удивился, когда услышал в темноте тихий голос учителя:

– Я понял, что люди погрязли в противоречиях и не хотят этого замечать…

Юлий замер, прислушиваясь, потому что нужно было напрягаться, чтобы не пропустить слово.

– Что они сроднились с той чудовищной кашей исключающих друг друга понятий и суждений, которые плотно набиты в голове каждого образованного слованина, не вызывая у него никаких болезненных ощущений… Когда я все это понял… Понял, что это непоправимо, особенно, когда понял, что люди лелеют свои понятия и суждения не из любви к истине, а из любви к привычке и душевному покою. Любят и лелеют свои родные, застарелые заблуждения, как бы ни были они безобразны, неопрятны и не прибраны, как бы дурно они ни пахли, – когда я это понял, я пришел в отчаяние. Я увидел, что напутано и наврано так, что не распутать. Проще и разумнее начать с начала, с нового, не оскверненного еще ни ложью, ни лицемерием языка, начать с новых, чистых, очищенных от двусмысленности слов. Когда я думал, какие горы многопудовой лжи налипли на каждое наше привычное понятие, меня отхватывала ярость, бессильная ярость и отчаяние. Бог. Отечество. Высшее благо. Слава. Честь. Любовь. Уважение. Знание. Поверь, каждое это слово нужно чистить и чистить, чтобы добраться до существа. Когда оно вообще там есть. А у меня уж не оставалось на это времени. Я с ужасом чувствовал, что и века не хватит, чтобы опровергнуть тысячелетнюю ложь. Разобраться бы хоть со своей правдой. И я решил начать с чистого листа, создать новые, девственные слова и новый язык. Меня сочли сумасшедшим. Трудно было ожидать от них иного, злобно обрадовался я. А потом… потом я понял, что, может быть, они правы. И вот, когда я понял главное, – что они правы, я обрел спокойствие и чистоту помыслов. Потому что, в сущности, они правы. Единственное, чего они действительно не понимают: я добровольный сумасшедший.

Новотор замолк, и воцарилось молчание. Юлий чувствовал, как отлегло на сердце, оно билось покойно и мирно. Он лежал, прислушиваясь к ровному дыханию учителя.

И, наверное, прошло немало времени, когда отчетливый громкий вскрик заставил Юлия подняться. Он различил брань схватившихся между собой людей, звон железа, проклятия, вопли. Осатанелый топот. Словно дикая орава всадников налетела, разя железом.

Юлий прекрасно знал, кто были эти всадники без лошадей – следы копыт, что попадались по всему острову, принадлежали болотным чертям. Верно, это и были те самые дурно пахнущие доброжелатели, которые прислали письмо.

Будить учителя Юлий не стал, а вернулся к себе.