– Идемте, государь, – потянул его старший.

Свернули в поле, на тропинку, где не было уже трупов, и молча спустились к берегу болота. Юлий так и не нашел случая полюбопытствовать, от чьего имени пришли освободители, в чем заключалась угрожавшая ему опасность. А Новотора это и вовсе не занимало. Старый учитель присматривал за мешком; когда носильщики спотыкались, он ворчал, как настороженный пес.

На болоте, там, где поросший откос переходил в топкую равнину, лежала лодка и поджидал вооруженный шестом человек. Не задаваясь вопросом, что это значит и каким образом с помощью плоскодонки и шеста можно одолеть болотные хляби, все погрузились. Лодочник – босиком, с обнаженными икрами – передал фонарь на нос, потом толкнул шестом откос.

Осевшая в тине лодка, понятно, не шелохнулась, но Юлий не успел подивиться толком этой детской игре в плавание, как снизу будто ударило, все дернулись, хватаясь за борта. Лодка рывком подалась вперед. Сама собой, без участия шеста. Из близких зарослей камыша скользнули мохнатые тени и шумно плюхнулись у бортов. От этой поддержки лодка еще раз дернулась и затрещала, так что лодочник и сам едва удержался на ногах, взмахнув своим игрушечным шестом.

Лодка приподнялась в грязи, у бортов бурлило и чавкало. И Юлий, обомлев, разглядел мелькнувшие в тине глаза, короткие, словно сучок, рожки. Черти дружно наддали, суденышко пошло-пошло, все шибче – быстрее, чем успевал махать шестом лодочник.

Юлий покосился на спутников. Они хранили важное спокойствие, тем более изумительное, что все тряслось, дребезжал, мотаясь под лавкой, пустой котелок. Черти, облепившие лодку с боков, откровенно пыхтели и хлюпали, но лодочник не садился, изображая посильное участие в общей работе. Правда, дальше от берега лодка пошла ровнее, без судорожных толчков и подскакиваний. Попадались обширные плесы, пришлось взяться и за весло. Черти осели, показываясь все меньше. Верно, плыли в глубине, готовые подхватить суденышко на вязком месте.

Но и теперь, когда не было вокруг ничего, кроме залитой лунным светом воды, ушел в туман остров, никто из спутников и словом не поминал недавних помощников. И только по тому, как оживились люди, устраиваясь естественней и удобнее – без посторонних, можно было понять, что не один только Юлий испытал облегчение, когда черти ушли на дно. Сделали свое дело и канули, не попрощавшись.

Ночная пора и мерный всплеск весла в маслянистой воде располагали спутников к разговорам. Но Юлий отвечал односложно, стараясь только не выказывать обидного для спасителей пренебрежения. Нечто вроде легкой брезгливости в отношении к тем, кто взял себе в союзники бесов, следовало уравновесить соображениями о естественной благодарности, которую должен испытывать на месте Юлия всякий разумный человек. Так Юлий и сделал: разложил в должном порядке все заслуживающие внимания мысли, доводы и ощущения.

* * *

На заре они высадились в топком лесу, где застоялся дурманящий дух багульника, и здесь плутали, пока окончательно не посветлело. Тащившие мешок с тарабарскими книгами люди выбились из сил. Они давно бросили бы книги и самого Новотора, если бы Юлий не предупредил сразу, что останется в лесу насовсем, когда носильщики попробуют в очередной раз отстать и потеряться.

Усталые препирательства окончил близко запевший в лесу рог, все насторожились. Cпутники Юлия стали отвечать криками и скоро выбрались на лесную тропу, где встретили высланных на подмогу всадников. Решено было, что пешие остаются с книгами и с Новотором, чтобы пробираться своим ходом, а княжич спешит вперед с проводником (им был один из верховых, простой ратник в кольчуге) и с Ананьей – тоже лицом новым.

Ананья, ярко одетый тщедушный всадник, распоряжался с немногословной уверенностью, перед которой стушевался и старший из спутников Юлия, так и оставшийся безымянным.