Кажется, он действительно задремал, когда раздался вызывающий стук в дверь.

– Зажги свет, – сказал из другой комнаты Новотор с таким спокойствием, будто он только и ожидал, чтобы постучали, и не спал ни мгновения. – Сдается мне, за тобой пришли.

Дрожащими руками Юлий принялся высекать искру. Вышел полуодетый, зевающий со сна Новотор. В дверь непочтительно колотили.

– Государь! Княжич Юлий! – послышалась слованская речь. – Скорее! Честь и великий князь! Государь, княжич: честь и великий князь!

Потом кто-то сказал с недоумением и тревогой:

– Может, их нет?

– Черт знает, в таком случае, куда они подевались!

– Не поминайте черта, Дудырь! – сдавленный смешок.

– Я слышал: какая-то тарабарщина!

– Государь! Отзовитесь! Мы несем вам освобождение.

– Освобождение! – презрительно пробормотал Новотор. – Что они знают о свободе?

– Он испугался, – разговор за дверью продолжался в полный голос. – Ломайте, Дудырь.

Затрещали раздираемые железным острием доски. Но стоило Юлию тронуть засов, как все там мгновенно стихло.

На крыльце, чуть отступив с обнаженными мечами, стояли двое. А третий ступенькой ниже держал фонарь. Обыкновенные люди. Каких Юлий не видел уже более пяти лет.

Хладнокровие юноши, его бесстрастный взгляд вызвали среди освободителей замешательство. Старший из спасителей – длиннолицый с тощими усами и бородкой молодой человек, спохватился обнажить голову. Товарищи последовали его примеру.

– Мы ждали на берегу, как условленно, – горячо заговорил старший. – Ждали на берегу. Время упущено. Пришлось прорываться силой. Они послали отряд, который нам удалось перехватить. Будет погоня. Мешкать нельзя. Бросьте все, идемте.

Юлий помолчал, подбирая полузабытые выражения.

– Напротив, – возразил он, – я все возьму с собой.

В горнице всклокоченный Новотор при двух далеко расставленных свечах, которые оставляли во мраке большую часть помещения, торопливо метался между светом и тьмой, сгребая разбросанные рукописи и книги. Все это богатство он кидал навалом в большой кожаный мешок, уже на четверть заполненный. Посланцы свободы вступили в горницу вслед за Юлием.

– Мы напрасно прождали три часа, – вернулся к прежнему старший, с некоторым удивлением приглядываясь к торчащему в столбе копью: невостребованное письмо отчетливо белело на древке.

– Поднимай мешок, кладем на плечи, – отозвался Юлий. И хотя речь его звучала не особенно складно, они поняли. Но старший – длиннолицый молодой человек с чахлыми, словно бы нарисованными усами и таким же подобием бороды – срезал письмо, не разворачивая, и неукоснительно его сжег.

Двое его соратников закряхтели, взявши неимоверной тяжести мешок.

За воротами острога в мертвом свете луны Юлий наткнулся на труп. Тускло отсвечивали полудоспехи – то, наверное, был стражник, один из тюремщиков, обитавших на соседнем острове. Отдельной кочкой валялся его смятый шлем. А голова… уцелели залитые темными потеками подбородок и нос, остальное стало одной черной раной. Юлий поспешно отвернулся, но уже не мог избежать пронзительной мысли, что эта смерть закономерным образом связана с непрочитанным письмом и трехчасовой задержкой… бессмысленной, если все к тому и пришло – к побегу. Он еще раз споткнулся и с легким вскриком отпрянул, едва не наступив на закинутые из ямы ноги – этот рухнул ничком, и в спине его колом торчал дротик.