— Клашенька, куда это тебя? — закричала Самарина. Клава была бледна и спокойна.

— Скажите маме, что я скоро вернусь! — сказала она.

Машина, рыгнув синим вонючим дымом, рванулась со двора.

В одиночке

В тюрьме Клаву посадили в одиночную камеру. Узкое зарешечённое окно со скошенным каменным подоконником, жёсткая койка, крохотный столик, намертво привинченный к стене, глазок-отверстие в тяжёлой железной двери, вонючая параша в углу — всё именно так, как Клава представляла себе по книжкам. Не хватало, пожалуй, только бородатого тюремщика со свирепым лицом.

Но вскоре появился и тюремщик, вернее, тюремная надзирательница.

Открылась тяжёлая дверь, и в камеру вошла кривоглазая, одутловатая женщина с крупным дятлиным носом. Она поставила на столик оловянную миску с какой-то тёмной бурдой и буркнула:

— Ешь, девка!

Клава вскочила с койки: голос ей показался знакомым.

— Марфуша!

— Ну и Марфуша, — неприязненно ответила надзирательница. — Чего вылупилась? Ешь знай. Голодовку, что ли, объявила? Ни к чему это.

Клава не сводила с надзирательницы глаз. Да, это была Марфуша Пахоркина, вдова с крайней улицы, в прошлом спекулянтка, гуляка и запивоха.

Когда Клава была пионервожатой в школе, она не раз заходила к Пахоркиным, чтобы выяснить, как живёт её дочка Даша. Марфуша била дочь, заставляла её торговать на базаре, и Даша не раз со слезами жаловалась Клаве, что лучше она сбежит на край света, чем будет терпеть такую мать. Стараниями райкома комсомола Дашу удалось устроить в детский дом.

— Тётя Марфуша, как же это вы? — в смятении заговорила Клава. — На такой работе?

— Ладно, ты меня не резонь! — помрачнела Пахоркина. — Попала, значит, попала. Ты лучше скажи, как сама сюда угодила?

— Откуда мне знать… пришли и забрали.

— Эх, Клаха, Клаха! — покачала головой Пахоркина. — Значит, опростоволосилась где-то… на след навела.

— Сижу вот, и на допрос не вызывают.

— А ты не спеши. Всего тебе перепадёт, всего достанется. Не в доброе ты место попала, девка.

Пахоркина сказала это без всякой злости, а скорее сочувственно и жалостливо.

Клава украдкой глянула на надзирательницу: перед ней стояла усталая, чем-то сломленная женщина, никак не похожая на прежнюю разгульную «бешеную Марфушку» с базара.

Сердце у Клавы сжалось.

— Тётя Марфа, а где сейчас ваша дочка?

Пахоркина вздрогнула, словно коснулись её незажившей раны, и, помолчав, с трудом выдавила:

— Перед войной она мне письмо прислала. В лётное училище определилась, на штурмана. Так мы с ней и не замирились тогда… Не успели. — Она вдруг шмыгнула носом и сердито прикрикнула: — Да чего ты как пластырь липнешь, где да как! Не положено мне с тобой разговаривать, и всё тут.

С силой рванув дверь, Пахоркина поспешно вышла из камеры.

Оставшись одна, Клава подняла голову к окну. Был уже вечер, в узком проёме окна проглядывало тёмное небо, и на нём мерцала одинокая холодная звезда.

Клава подошла ближе к окну, приподнялась на цыпочки, чтобы дотянуться до оконной решётки, — нет, высоко.

«Одна-то мне звёздочка всего и осталась», — с грустью подумала Клава и тут же спохватилась. Опять она распускается и теряет власть над собой. А ей ещё надо жить, сражаться, воевать, хотя она и в тюрьме.

Клава легла на койку и попыталась представить себе, как её завтра вызовут на допрос, какие зададут вопросы, что она будет отвечать.

«А если начнут истязать, бить?» — вздрогнула Клава.