— Да ещё крикнула на прощание: «Скажите маме, что я скоро вернусь!»

— Вернётся… Жди-пожди, — не по-доброму усмехнулась Бородулиха, проталкиваясь вперёд. — Слушай, Евдокия… И за тобой два раза приходили. Мне так и наказывали передать. Как, мол, Назарова вернётся, пусть сама в комендатуру явится. Ты меня слышишь или нет?

— Да слышит, слышит, — шепнула Самарина с таким видом, словно в комнате находился тяжелобольной. — Ступай ты ради бога…

— А мне задерживаться и ни к чему. Я своё дело сделала. — Бородулиха круто повернулась и вышла.

Евдокия Фёдоровна, оцепенев, невидящими глазами смотрела куда-то в угол комнаты. Серый платок медленно сползал с её шеи на пол.

Самарина еле заметно махнула рукой, и соседи вышли.

— Ты бы разделась, легла. — Самарина подняла платок и осторожно тронула Евдокию Фёдоровну за плечо. — А ещё лучше ко мне спустимся, вниз.

— Зачем это? — безучастно спросила она.

— Отдохнёшь у меня, успокоишься. А то, не ровен час, опять за тобой припрут. Из комендатуры этой самой.

Вздрогнув всем телом, Евдокия Фёдоровна вдруг поднялась и стала торопливо повязывать платок.

— Пойду я.

— Куда это?

— К ней, к Клаше.

— Да ты в себе, Фёдоровна?

— Всё равно. Раз дочка там, надо и мне идти…

Поражённая Самарина даже отступила назад.

И сколько она ни уговаривала, Евдокия Фёдоровна продолжала твердить, что ей надо пойти к дочке.

Она достала из мешка принесённые из деревни продукты, отрезала кусок сала, полкаравая хлеба, собрала Клавино чистое бельё и, увязав всё это в узелок, спустилась на улицу.

— Господи, страсти-то какие! — взмолилась соседка. — Давай хоть провожу тебя. Еле же ступаешь.

— Нет, я дойду, — упрямо помотала головой Евдокия Фёдоровна. — Мне бы вот только посошок найти. Где-то он здесь, у крылечка…

Самарина отыскала палку, сунула её в руки Евдокии Фёдоровны, и та, с трудом передвигая отёчные ноги, побрела к комендатуре.

«Тронулась старая, совсем тронулась», — решила Самарина, провожая её взглядом.

В комендатуре Евдокия Фёдоровна долго объясняла жандарму, что она мать Клавы Назаровой и пришла она сюда потому, что ей велели прийти.

Жандарм вначале ничего не мог понять, гнал старуху домой, потом созвонился с кем-то по телефону, и её наконец-то сунули в машину и повезли в тюрьму.

Прижимая к груди узелок с вещами, Евдокия Фёдоровна безучастно смотрела по сторонам.

Тюрьма, добротное, вместительное трёхэтажное здание за высоким забором, стояла на окраине города, в верхней его части.

Тюрьма всегда есть тюрьма, но до войны жители Острова как-то не замечали её. Тюремное здание ежегодно белили, за кирпичным забором шумел яблоневый сад, кругом раскинулись деревянные сарайчики горожан, огороды, картофельные делянки. Но с приходом гитлеровцев сарайчики снесли, огороды вытоптали, всюду натянули колючую проволоку, по углам тюремного забора соорудили вышки с пулемётами и прожекторами, и люди за сотни метров обходили это заклятое, зачумлённое место.

И вот теперь в этот страшный дом посадили Клаву Назарову. «За что? — думала мать. — Разве моя дочь совершила что-нибудь плохое, нечестное, корыстное?» Нет, вся жизнь дочери прошла у матери на глазах. Клаша всегда хотела и делала так, чтобы людям рядом с нею жилось лучше, чище, светлее. И если за это полагается сажать в тюрьму, так пусть и её, старую, держат в каменном доме вместе с дочерью.

В этот же день Евдокию Фёдоровну вызвали на допрос.