«А если начнут истязать, бить?» — вздрогнула Клава. Она вспомнила, как они с Варей Филатовой, ещё будучи пионерками, собрались бежать в Испанию, в Интернациональную бригаду, и втайне от всех вырабатывали в себе силу воли: кололи себя иголками, подносили к ладони горящую свечу — и всё это на тот случай, если их захватят франкисты и начнут пытать в застенке. Тогда это было очень больно…

Забывшись, Клава не заметила, сколько прошло времени, как вдруг приглушённый звук взрыва заставил её вскочить с койки.

И как только она могла забыть! Ведь сейчас, наверное, девять часов, и её друзья выдают гитлеровским офицерам «бесплатное приложение»!

За окном вновь загремело, небо осветилось багровыми сполохами.

«Нет, это не ребячья работа, — подумала Клава. — Гранаты с такой силой рваться не могут».

Прошло несколько минут, и тяжёлый грохот потряс тюрьму: теперь уж бомба разорвалась совсем близко. В камере потух свет. В городе завыла сирена, судорожно затявкали зенитки. Взрывы доносились всё чаще и чаще.

— Да это же наши бомбят, наши! — услышала Клава ликующий, истошный вопль: видимо, это выражали свою радость заключённые из камер третьего этажа.

А другой голос вторил ему в короткие минуты затишья между взрывами, как будто лётчики могли его услышать:

— Шпарь, соколы, дроби свастику! На тюрьму цельте, на тюрьму!..

Затем послышался тяжёлый топот сапог, брань, вопли, чей-то торжествующий выкрик: «Да здравствует советская…», гулкие выстрелы, и всё стихло.

Сердце Клавы учащённо колотилось. Она долго прислушивалась к затихающему гудению моторов и от души пожалела, что всё так быстро кончилось. Но всё же ей было легко и радостно.

«Молодцы лётчики! — подумала она. — Поздравили-таки немцев с праздником. Куда нашим гранатам перед бомбами! Каково вот только ребятам во время бомбёжки? Мне-то в тюрьме хорошо, стены метровые, не пробьёшь. А где они укрылись?»

Так с мыслями о своих юных друзьях Клава и забылась тревожным, беспокойным сном.

За дочерью

Евдокия Фёдоровна вернулась из деревни через два дня. В комнате было уже прибрано — постарались соседи, — но она сразу почувствовала, что произошло что-то неладное. Подкосились ноги, и она тяжело опустилась у порога на лавку, не в силах развязать мешок с провизией, принесённой из деревни.

В дверь заглянули соседки. Не решаясь войти в комнату, они молча смотрели на старую грузную женщину, на её отёкшее лицо, на руки в синих узловатых венах, упавшие на колени.

Наконец Евдокия Фёдоровна заметила соседок.

— Что с Клашей? — спросила она сдавленным голосом.

Соседки в замешательстве переглянулись: кто же первая скажет матери правду? Переступив порог комнаты, к Евдокии Фёдоровне подошла Самарина.

— Ты… ты, Фёдоровна, крепись, — глухо заговорила она. — Сама знаешь, время такое…

— А чего — время такое? — подала голос стоявшая позади всех Бородулиха. — Времечко строгое, всё по закону. Ты прямо скажи Назарихе. Забрали её дочку… Допрыгалась… За чем пошла, то и нашла. Бойчиться не надо было.

Женщины зашикали на Бородулиху, хотя и не очень решительно.

— Забрали? — переспросила Евдокия Фёдоровна. — Эти самые? Из комендатуры?

— Они. — Мария Степановна удручённо кивнула головой. — На машине приезжали, обыск делали.

И тут, желая хоть как-нибудь утешить её, наперебой заговорили соседки:

— Ты, Фёдоровна, не думай чего. Клаша, она спокойная уехала, без всякого страха.

— Да ещё крикнула на прощание: «Скажите маме, что я скоро вернусь!»

— Вернётся… Жди-пожди, — не по-доброму усмехнулась Бородулиха, проталкиваясь вперёд.