«…Кто, вопреки этому запрещению, перейдёт через границу района, будет задержан и помещён в лагерь для принудительных работ, если только данный случай не влечёт за собой более сурового наказания.

— Дедушка, что это вы раскуриваете такое? — спросил Федя, показывая на бумагу.

— Сами видите, — ухмыльнулся старик. — Объявление, вроде приказу от новых хозяев. Нельзя, значит, по своей воле ни входить, ни выходить с родного места. У нас в деревне таких приказов на каждой калитке наляпали. Ну, а мне курить что-нибудь надо… Вот я и пробавляюсь, тем более бумажка подходящая. — Старик отобрал у Капелюхина объявление и убрал вместе с кисетом в карман.

— Так мы же домой идём… У нас и прописка в паспорте, — вновь захорохорился Борька.

— Зелёные вы… — покачал старик головой. — Новые хозяева разбираться не станут. Раз без дела болтаетесь, вот и пожалуйста на торфоразработки или узкоколейку строить. Вчера троих молодых людей, вроде вас, зараз сцапали. Один заартачился, так ему все зубы пересчитали…

Федя и Капелюхин многозначительно переглянулись: нет, попадать на принудительные работы им совсем не улыбалось.

— Я вам плохого не желаю, — сказал старик. — В деревне лучше не показывайтесь. Вон там овражек есть, по нему пробирайтесь.

И ребята послушались старика. Деревни они обходили стороной, пробирались оврагами, зарослями кустарника. Ночевать устроились в поле, в омёте старой соломы.

Утром пошли дальше. Вскоре Капелюхин заныл, что он смертельно хочет есть. Когда же впереди показалась небольшая деревня, Борька принялся уговаривать Федю заглянуть в неё: деревенька тихая, неприметная, и никаких немцев там, конечно, нет.

— Хочешь, я один схожу? — предложил он, заметив недовольный взгляд приятеля. — Молока куплю, хлеба, закурить достану.

Что греха таить, у Феди тоже давно сосало под ложечкой. Отпускать же сумасбродного Борьку одного он не хотел.

— Ну, что с тобой делать?.. Пошли уж вместе, — согласился Федя, потом, спохватившись, достал из кармана брюк бумажник с комсомольским билетом и переложил его в рюкзак. — Билеты лучше оставить… на всякий случай. — Он сунул рюкзак под лозняковый куст и прикрыл травой.

— У меня билет не найдут, — отмахнулся Капелюхин. — Он в потайном кармане зашит.

Ребята подобрались к деревне со стороны оврага, осторожно подошли к крайней усадьбе, перелезли через изгородь огород и очутились около ветхого, обомшелого погреба. И обомлели. У открытой двери погреба сидел на корточках немецкий солдат, и, запрокинув голову, сопя и причмокивая, тянул из горшка густую сметану. Сметана переливалась через край, лениво сползала по бритому подбородку, тяжело капала на мундир, на приклад автомата, висящего на груди, но солдат ничего не замечал.

Другой солдат сидел напротив и, сглатывая слюну, терпеливо ждал своей очереди. Наконец он не выдержал и потянул горшок к себе.

Федя отступил назад и дёрнул Капелюхина за рукав. Тот фыркнул.

— Вот лопают! Аж скулы трещат!..

Застигнутые врасплох, солдаты вскочили и схватились за автоматы. Горшок выпал у них из рук и покатился по земле, оставляя густой белый след.

Ребята бросились было бежать к изгороди, но немцы быстро преградили им дорогу.

— Хальт! Хенде хох! — закричал один из солдат, свирепо топорща белёсые усы и переводя автомат с одного на другого. — Кто есть такой? Документы?

Второй солдат, которому не удалось полакомиться сметаной, тучный, с сизым, пупырчатым, как кожа у ощипанного гуся, подбородком, внимательно оглядел ребят, потрогал их пиджаки и с довольным видом прищёлкнул языком.