Тихими, безлюдными переулками Федя вышел на Горную улицу. Вот сейчас он бесшумно нажмёт щеколду, откроется калитка, войдёт в родной дом, встретит отца и тётю Лизу. Вымоется, наденет чистое бельё, с удовольствием напьётся чаю, потом они с отцом поговорят обо всём, как взрослые, а утром вся семья начнёт готовиться к отъезду.

К отъезду? А разве теперь выберешься из города, если на каждой дороге дозорят заградительные отряды и полицаи?

Федя по привычке отсчитал пятую раскидистую иву, что стояла напротив дома Сушковых, и обмер. Не было ни дома, ни высокого забора с калиткой, ни палисадника. В темноте смутно чернела груда обугленных брёвен, одиноко торчала печная труба и остро пахло гарью и дымом.

Спотыкаясь, Федя сделал несколько шагов, чтобы увидеть сад. И здесь стоял невыветрившийся запах гари. Грядки были вытоптаны, яблони и груши спалены и не шумели, как обычно.

Пожар уничтожил всё.

Растерянно топчась на месте, Федя не знал, что делать дальше. Что же стало с его родными, где они? Может быть временно живут у соседей?

Но соседних домов тоже не было — огонь истребил почти всю улицу.

Федя побежал в верхнюю часть города, где находился маленький, ветхий дом бабушки. В окнах было темно.

Федя постучал, но, видимо, слишком резко и властно, потому что долго никто не отвечал, хотя он и услышал за окном испуганный шёпот.

— Бабушка, не бойся, открой… Это я, Федя.

Наконец дверь приоткрылась, и простоволосая тётя Лиза впустила в дом племянника.

— Господи, Феденька! — испуганно ахнула она. — Откуда ты? И почти голый..

— Немцы поживились. Костюмы им наши приглянулись. — Федя объяснил, что с ним произошло. — А где папа?

— Выехал со своим учреждением. Через три дня после тебя. На Волхов его повезли. Отец собирался к тебе заглянуть в Ленинград. А мы вот с бабкой остались.

— Выехал? — Поражённый Федя опустился на лавку.

— И дома нашего нет… сгорел, — продолжала тётя Лиза. — Только отец уехал, немец начал город обстреливать. Сгорела почти вся Горная улица. Всё наше добро в огне погибло. Никакой одёжки, обувки не осталось.

Она с сожалением поглядела на полуголого племянника.

— И зачем ты, Федя, к врагам пришёл? Ты же комсомолец. Чего ты к ним в пасть лезешь? — Тётка привлекла Федю к себе и заплакала.

— Так уж вышло! — Федя растерянно пожал плечами и, помолчав, спросил тётку, остался ли в городе кто-нибудь из ребят.

— Да какие тебе ребята! — Тётя Лиза недовольно махнула рукой. — Кто не уехал, в щели законурился, молчит. Как в тюрьме все живём — того нельзя, этого не смей. Вечером после восьми на улицу не покажись… В Клашу Назарову на днях немец из пистолета палил…

— Клаша здесь? — обрадовался Федя.

— Задержалась себе на беду. Только ты не думай бегать к ней: за вами, комсомольцами, во все глаза следят. Сиди пока тихо, за порог носа не показывай.

Федя не стал спорить с тёткой, но весть о том, что Клава Назарова в Острове, наполнила его радостью, — значит, он не напрасно пробирался в родные места.

Первое дело

Утром к Клаве Назаровой забежал Петька Свищёв, ставший её осведомителем.

С мальчишеским проворством он успевал побывать в разных концах города, ловко пробираясь под самым носом у немцев, и был переполнен новостями и наблюдениями.

Он знал, сколько военных машин перешло через мост, какие привезли орудия, у кого квартируют фашистские офицеры, кого вчера доставили в городскую тюрьму.

Сегодня, как обычно, Петька бесшумно проскользнул по лестнице и, пользуясь азбукой Морзе, осторожно выстучал в дверь первые буквы своей фамилии: «Свищ».