Ювелир смотрел вслед удаляющемуся автомобилю, рассеянно пощипывая кончик длинного носа. Наконец повернулся и возвратился под навес. У стола жена разглядывала лежавший в футляре пояс.

– Какая прелесть, Франсуа, – сказала она. – Знакомая Ричарда хочет продать его?

– Возможно.

– Он дорого стоит?

– Недешево, – покачал головой Франсуа, – но гроши по сравнению с ценой подлинника. Ведь это лишь очень искусная подделка. Он не из золота и камни не настоящие, но работа столь тонкая, что под силу лишь одному-единственному мастеру на свете.

– Но, Франсуа, почему ты не сказал сеньору Фарли правду?

– Разве можно так огорошить друга? Тем более, когда он пьет у тебя в гостях вино, а на дворе такое чудесное утро? С плохими вестями можно и подождать. К тому же я хочу кое-что разузнать об этом поясе. – Он улыбнулся, провел тыльной стороной ладони по щеке жены и закончил: – Кстати, Фарли не спит с этой женщиной.

– Какая жалость. Ему уже давно пора кого-нибудь найти.

Письмо Гедди написал собственноручно на гербовой бумаге.

"Моя дорогая мисс Брантон!

Надеюсь, вы вспомните меня и без напоминаний. Но в моем ремесле быть слишком самонадеянным неразумно. Я поверенный в делах Вашего отца, защищал также интересы Ваши и Вашей матери. Поэтому не удивительно, что от Вашего отца я узнал о происшедших недавно событиях, приведших Вас на виллу Лобита. Ввиду изменившихся обстоятельств мистер Брантон и миссис Ринджел Фейнз поручили мне предпринять некоторые юридические меры для обеспечения Вашего будущего. В подробности в письме я углубляться не стану, скажу только, что бедствовать Вам не придется. Надеюсь, это Вас обрадует.

Видите ли, мистер Эдуард Кэслейк, младший совладелец нашей конторы, по счастливому стечению обстоятельств намеревается несколько дней отдохнуть в Португалии, поэтому я позволил себе направить его с визитом к Вам, дабы он ввел Вас в курс дела и покончил с формальностями, которые вызваны распоряжениями Вашего отца и миссис Ринджел Фейнз. По прибытии в Лиссабон мистер Кэслейк позвонит Вам и договорится о встрече. Точную дату его приезда назвать не могу – он предварительно должен уладить дело одного из наших клиентов в Париже, однако в Лиссабоне будет не позже чем через два-три дня после этого письма.

И в заключение разрешите добавить несколько теплых слов – ведь я знаю Вас очень давно. Если Вам понадобится посоветоваться по личному или деловому поводу, надеюсь, Вы обратитесь ко мне – так в прошлом поступала и Ваша матушка.

С наилучшими пожеланиями искренне Ваш Арнолд Гедди".

Сара отнесла письмо в спальню, положила на письменный столик у окна. И тут ее взгляд упал на лежавший у промокашки – там, где она его недавно оставила – дневник в синем замшевом переплете. Опьяненная счастьем оттого, что теперь у нее есть веское основание заставить Ричарда принять щедрый дар, она взяла дневник и вдруг заметила надпись, выведенную золотом на корешке. «Беседы души и тела. Святая Катерина Генуэзская». Сара улыбнулась. Как это характерно для матери – защищаться от собственного легкомыслия. Ведь она часто разбрасывала письма, бумаги и драгоценности где попало. Здесь расчет прост – не многие, прочитав такое название, отважатся заглянуть в «книгу». Сара распахнула дневник наугад, прочла первый попавшийся абзац, написанный старомодным почерком давным-давно, – чернила поблекли до светло-коричневого цвета, какой бывает у дубовых листьев осенью, – легко перевела с французского: "Беллмастер вернулся явно не в духе. «Отважный грек» – лошадь, на которую он поставил, – упал за три барьера до финиша и его пришлось прикончить.