Биконсфилд, довольный собой, стряхнул пепел с кончика сигары. Разговор о взаимных претензиях явно уходил в нежелательную для Игнатьева сторону. Он глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду.

– Государственный канцлер надеется: если нас вынудят на крайние меры, правительство ее величества сохранит разумный нейтралитет…

Биконсфилд нахмурился.

– Вместе с тем, – продолжал Игнатьев, – пока еще не поздно, можно попытаться образумить Порту. Мы бы с вниманием рассмотрели ваши предложения по вопросу созыва конференции, скажем, в Константинополе… Согласитесь же, лорд, просто как человек согласитесь: разве ваше сердце не обливается горечью в виду бедствий несчастных народов Балканского полуострова?

Казалось, вопрос этот поколебал Биконсфилда. Он напряженно и долго молчал. Пепел с забытой сигары упал на ковер.

– Сущность человека, занимающегося политикой, и политика неотделимы, – сказал он наконец в задумчивости. – Было бы по меньшей мере странным, если бы я думал одно, а поступал совсем иначе. Вы не находите, граф?

Разговор снова уходил в область отвлеченных понятий. Игнатьев сделал еще одну отчаянную попытку:

– Согласен, потому и ставлю вопрос именно таким образом. Однако же вы не ответили на мое предложение.

– Вы имеете в виду созыв конференции? – вяло переспросил Биконсфилд.

– Да. И не откладывая на будущее, которое может скоро выйти из под нашего контроля и получить нежелательное для всех развитие.

Сказано это было несколько витиевато, но достаточно ясно. Миролюбивые устремления России очевидны, но и они имеют предел.

В глазах Биконсфилда метнулась тревога: этот русский откровенен, даже чересчур откровенен. Видимо, он снабжен обширными полномочиями, и если это так…

Премьер встал. Тотчас же встал и Николай Павлович.

– Предложение вашего правительства, – сказал Биконсфилд и вопросительно взглянул на Игнатьева – тот кивнул, – думаю, вполне приемлемо.

Примерно то же самое и в тех же самых обтекаемых выражениях было ему обещано и в других европейских столицах.

Вопрос о нейтралитете так и оставался открытым. Было также совершенно ясно, что, если конференция и состоится, от нее не следует ждать желаемых результатов.

Перед лицом надвигающейся войны Россия оказалась в политической изоляции…

56

Константинопольская конференция, на которую, более чем кто либо другой, возлагал надежды Александр Михайлович Горчаков, провалилась.

Турки совершили ловкий демарш (видимо, не без подсказки со стороны): в день, когда предполагалось подписать заключительные документы, в столице Турции была торжественно провозглашена конституция. Министр иностранных дел Турции Савфет паша заявил, что требования европейских государств, изложенные в совместной декларации, автоматически теряют свою силу; все свободы для христианских подданных, о которых идет речь, отныне будут гарантированы в законном порядке.

Не возымел последствий и так называемый Лондонский протокол, последняя попытка облагоразумить турецкое правительство, в котором ему рекомендовалось немедленно провести обещанные реформы и разоружить войска.

А.И. Нелидов сообщал Государственному канцлеру из Константинополя:

"Я едва осмеливаюсь еще раз взять перо, чтобы описать исторический ход кризиса, к высшей точке которого мы подошли. События, следующие одно за другим и отмечающие его развитие, являются предметом телеграфных сообщений и с быстротой молнии "поражают Восток и Запад своим зловещим сиянием"…

С этого дня турки считают войну абсолютно неизбежной. Интересное сообщение г на Ону, которое я имею честь приложить здесь, содержит характерный рассказ о впечатлениях, полученных им о состоянии Турции во вторник.