По узенькой тропинке, пробитой в скалах, Дмитрий Алексеевич спускался к воде, садился на выступающий в море теплый камень и, наблюдая просторно открывавшуюся перед ним живую морскую гладь, предавался размышлениям. Но какова же была его досада, когда, спустившись на этот раз к галечному пляжу, он увидел на своем камне мужчину в широкополой соломенной шляпе и накинутом на плечи выгоревшем сюртуке! Мужчина сидел неподвижно, будто сросся с камнем, и взгляд его был обращен к морю.

Милютин смущенно потоптался за спиной незнакомца и собрался уж было повернуть назад, справедливо считая, что утро потеряно безвозвратно, но мужчина обернулся, и Милютин увидел перед собой волевое лицо, изрезанное глубокими шрамами, бледный лоб с залысинами и по детски чистые голубые глаза под седеющими лохматыми бровями.

– Простите, – сказал незнакомец виновато, – я занял ваше место?

– Пустое, – отмахнулся Милютин. – Однако же кто вы и как сюда попали? Я  знаю всех местных жителей, а вас вижу впервые.

– Меня вы и не могли видеть, потому что я нездешний и пришел сюда единственно ради того, чтобы встретить вас.

– С кем имею честь?

Незнакомец встал с камня, приподнял шляпу и представился:

– Зиновий Павлович Сабуров.

– Ваше имя мне ни о чем не говорит.

– А между тем мы с вами некоторым образом знакомы. И достаточно давно. – Сабуров застенчиво улыбнулся и кашлянул.

– Объяснитесь, пожалуйста, – смягчаясь, сказал Милютин. Он уже не чувствовал досады и с любопытством разглядывал незнакомца.

– С удовольствием. Не изволите ли присесть?

Они устроились поудобнее, так, чтобы не заслонять друг другу вид на море, и Сабуров, снова стеснительно кашлянув, произнес в виде вступления:

– Ведь в служебном месте к вам не пробьешься, Дмитрий Алексеевич, а дома вы бы меня под любым предлогом не приняли, да мне и не хотелось покушаться на ваше спокойствие.

– Пожалуй, – откровенно признался Милютин.

– Однако же позвольте по порядку?

И Сабуров начал свой рассказ все так же несколько смущенно и сбивчиво, но с последовательностью, которая свидетельствовала о том, что он основательно и давно готовился к беседе. Чем дальше он говорил, тем все больше и больше заинтересовывал генерала.

– К службе своей я приступил еще во время Крымской кампании, на батарее в Севастополе, затем оказался на Кавказе, где и встретил вас впервые. Мы прибыли в Тифлис вместе с Николаем Григорьевичем Столетовым, которого вы сразу отличили за хорошее знание восточных языков. Наверняка помните? Столетов сейчас, я слышал, произведен в генералы, а я, вы это сами изволите видеть, нахожусь в бедственном положении.

Действительно, случай такой был, и вспомнить о нем мог лишь человек, оказавшийся невольным его свидетелем. Милютин в ту пору занимал должность начальника штаба Кавказской армии.

Однажды в Тифлис прибыли два молодых офицера, принять которых сразу же он не мог. Стоял душный полдень, окна в штабном помещении были открыты, и Дмитрий Алексеевич обратил внимание на то, как один из прибывших долго и свободно беседовал на площади с черкесами. Это его удивило, и, приняв молодых людей, он попросил задержаться того, который разговаривал с черкесами.

"Вы что, знаете местные языки?" – обратился к нему с вопросом.

"Я разговаривал с ними по татарски", – отвечал офицер.

"Ваша фамилия Столетов?" – Генерал заглянул в лежавшее перед ним предписание.

"Так точно".

"Но вы же коренной русак, из Владимира!"

"Видите ли, – объяснил Столетов, – еще в детстве я дружил с татарскими ребятишками, а после брал уроки татарского и турецкого".

"И продолжаете совершенствоваться?"

"Имею такое намерение…"

– Да, да, – сказал Милютин, – теперь я точно припоминаю… Вы, кажется, так и остались на Кавказе?

– Ненадолго.