"Так точно".

"Но вы же коренной русак, из Владимира!"

"Видите ли, – объяснил Столетов, – еще в детстве я дружил с татарскими ребятишками, а после брал уроки татарского и турецкого".

"И продолжаете совершенствоваться?"

"Имею такое намерение…"

– Да, да, – сказал Милютин, – теперь я точно припоминаю… Вы, кажется, так и остались на Кавказе?

– Ненадолго. Впоследствии я вместе с Николаем Григорьевичем служил в Туркестане. И несчастья мои начались, собственно, в ту пору…

Милютин поморщился. "Наверное, что нибудь по службе или связался с социалистами, – подумал он. – Этот изможденный вид, чахоточный цвет лица. Определенно, из пропагаторов, а теперь раскаивается, ищет поддержки".

И все таки Сабуров не походил на обыкновенного просителя.

– Вы, очевидно, помните о действиях Красноводского отряда? – продолжал он.

– Я занимался этим лично.

– Тогда, возможно, вы слышали и об одном пропавшем офицере. Впрочем, столько лет прошло… Меня все считали убитым.

– Мне об этом докладывали.

Сабуров обрадовался:

– Так вот, я не погиб. Во время одного из набегов туземцев я был пленен и отведен в горы. Не буду описывать всех ужасов своего тогдашнего положения, вы можете составить о нем более яркое представление по недавно опубликованному сочинению графа Толстого "Кавказский пленник". Добавлю только, что тамошние жители обращаются со своими жертвами еще более жестоким образом. И вы знаете, я не пытался бежать – это было неблагоразумно. Мысленно я представлял себе тот долгий и опасный путь, который мне предстояло преодолеть, – безлюдную пустыню, палящее солнце – и впадал в отчаяние… Так прошло месяца два, а может быть, и больше, точно не помню. Однажды в аул, в котором я содержался в яме, явился странного вида человек, одетый просто, как и все, но с манерами, которые не оставляли сомнений относительно его истинного происхождения. В разговоре со мной он не стал ничего скрывать, назвался неким Джонсоном и сделал мне гнусное предложение, которое я, естественно, как офицер и патриот не мог принять. "Что ж, – сказал англичанин, – у вас еще есть время подумать". Вскоре Джонсон явился снова и снова повторил свое предложение. Я и на этот раз наотрез отказался. Англичанин пожал плечами и вышел. Ночью ко мне ворвались люди, связали, бросили на коня и увезли в горы. После долгого и утомительного пути, во время которого англичанин был все время со мною рядом, мы прибыли в Кабул, и здесь место Джонсона заступил некто Марстон, по всем признакам занимавший более высокое положение…

– Так что же, собственно, вам предлагали? – перебил его Милютин.

– Была задумана провокация, в которой мне предстояло сыграть роль подставного лица. Короче, готовилось покушение на афганского эмира, я должен был стрелять в Ширали во время утреннего намаза – в уплату за это мне обещали немедленное возвращение на родину. – Сабуров усмехнулся, отчего многочисленные морщины на его лице обозначились еще отчетливее. – Англичане намеревались скомпрометировать нашу политику в Туркестане, вызвать в Кабуле озлобление и таким образом прочно привязать его к британской колеснице. Я приносился в жертву, это было ясно, но не личная судьба волновала меня больше всего в те дни. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Разумеется, – кивнул Дмитрий Алексеевич, уже с открытой симпатией разглядывая своего собеседника.

– Тогда они изменили свое ко мне отношение: угрозы сменились лестью и щедрыми подарками. Мне даже разрешили свободно гулять по городу, но я всегда замечал за собой слежку. Марстону доносили о каждом моем шаге, впрочем, он и не скрывал этого.