– Простите, – сказал чиновник и, поморщившись, попытался освободиться. Пушка не повел и бровью.

Тут все находившиеся на перроне забегали и засуетились, потому что к станции, сминая рельсы колесами, наконец то подошел долгожданный поезд. Проплыли разноцветные (по классам) вагоны, звякнули буфера, и паровоз с облегчением выпустил струю горячего пара.

Так ли это или нет, но впоследствии Пушка утверждал, что поезда он не заметил. Вероятнее всего, ему просто не захотелось расставаться с благодарным слушателем.

Чиновник сначала вежливо, потом менее вежливо и наконец с возмущением попытался высвободить захваченный Ермаком Ивановичем рукав своей шинели. Пушка возражал, чиновник настаивал. Пассажиры и встречающие оглядывались на них с любопытством.

– Да пустите же меня, право! – воскликнул чиновник, высвобождая рукав. При этом он весьма неловко, но достаточно сильно шаркнул Ермака Ивановича локтем по лицу.

Пушка был человеком мирным и ничего дурного не замышлял. Поведение чиновника поначалу удивило его. Затем, поразмыслив, он решил, что ему как георгиевскому кавалеру нанесено оскорбление действием, внезапно возмутился, схватил чиновника за воротник и встряхнул его так, что внутри обидчика что то противно булькнуло.

Чиновник завопил и задергался, и тут, словно по зову, словно затем только и оказавшаяся на перроне, вокруг них собралась такая толпа, что Пушка захлопал глазами от удивления.

– Полиция! – завопил кто то.

Явился усатый дядька в форме, властно растолкал любопытных и солидно предстал перед Пушкой и схваченным им за воротник незадачливым чиновником.

– Ты кто таков? – басисто спросил он Ермака Ивановича, с уважением глядя на его обнажившиеся Георгиевские кресты.

– Пушка.

– Как как?

– Пушка. А зовут Ермаком, по батюшке Ивановичем.

– М да, – промычал городовой с улыбкой и перевел взгляд на чиновника.

– А ты?

– Прошу мне не тыкать! – вдруг ни с того ни с сего выпалил фальцетом раскрасневшийся чиновник.

Городовой оторопел.

– Да нихилист он! – задорно крикнули в открыто сочувствующей Пушке толпе. – Ишь, волосищи то отрастил…

– Чего на него глядеть, ведите в участок, – пропищала баба с корзиной, из которой высовывались гусиные головы.

Выкрики упали на благоприятную почву: городовой, видимо, тоже заподозрил неладное. К тому же и он был не только наслышан, но и предупрежден начальством о строптивых студентах и пропагаторах.

– Предъявите документ, – решительно сказал он, не спуская с чиновника сурового взгляда и готовый в любую минуту скрутить ему руки за спину.

– Да послушайте же! – снова попытался объясниться чиновник, дрожащими руками оправляя шинель.

От возмущения его не осталось и следа, зато на лице, мгновенно преобразившемся, появилась угодливая улыбка: документов при нем не оказалось.

– Прошу пройти в околоток, – с удовлетворением сказал городовой и подул в свисток, чтобы раздвинуть толпу. – А ты, – одарил он милостивой улыбкой топтавшегося рядом Пушку, – ступай домой.

Солдат олицетворял собой, по понятиям городового, государственную власть и общественный порядок.

– Слушаюсь! – лихо сказал Ермак Иванович и взял под козырек.

Неожиданный поступок городового встретил в толпе бурное одобрение. Кое кто тотчас же придал ему соответствующее значение. Сначала робко, потом все громче и громче послышались голоса:

– Молодец, георгиевский кавалер!

– Орел!.