"Так уж и до ста?"

"А чего ж не пожить?" – говорил Пушка с лукавой улыбкой.

На этом месте в беседу вступала жена.

"Ишь, расхвастался, сивый, – суеверно останавливала она мужа и крестила лоб. – Еще беду накличешь… Да разве ж это видано, чтобы человеку все время везло?"

"И верно, – кивали мужики, – счастье то, глядь, и выпорхнуло. Не испытывай, Ермак, судьбу…"

"Еще чего, – похохатывал удачливый Пушка. – Али мне от счастья своего бегать? Не е… Глядите на меня; слезайте, мужики, с печи – потрафит и вам: нет такого дерева, чтоб на него птица не садилась".

В воскресенье ездил Пушка к родственнику своему – сапожнику Агапию Федоровичу Космакову, жившему во Владимире в Ямской слободе. И состоялся у них такой разговор.

– Вот гляжу я на тебя, Ермак Иванович, – начал издалека Космаков, – гляжу и думаю: ну не деревенщина же ты сиволапая, мир поглядел, на царской службе обратно же отличился – и почто тебе прозябать в Крутове? Печники и во Владимире нужны. Сколотишь артель, скопишь деньгу, купишь хромовые сапоги и тальянку. Охота тебе ходить в лаптях да дудеть в свой рожок! И Глафире твоей радость – наденет она шелковый сарафан, а ты подаришь ей пуховый платок…

Пушка, вроде бы вняв ему, закивал в ответ:

– Сладкую жизнь обрисовал ты мне, Агапий Федорович. И сапоги, говоришь, куплю?

– И сапоги, – степенно подтвердил Космаков.

– И тальянку?

– А то как же!

– И рожок выброшу?

– Да на что тебе рожок, коли тальянка?

– Нет уж, Агапий Федорович. Рожок я сам смастерил, почто мне его бросать?

– Ну так оставь. О том ли речь, Ермак Иванович? Нетто таким недогадливым ты стал али хитришь? – подозрительно поглядел на него Космаков.

– Ясное дело, хитрю, – простодушно признался Пушка. – А ежели по правде, по всей как ни на есть, то и мне надоело в Крутове. А двинуться с нажитого места боязно. Что, как все твои обещания – одни только россказни?

– Тьфу ты, Фома неверующий, – потерял Космаков терпение. – Ты на меня погляди: разве ж я не из Крутова? Разве ж я не бросил худую соху и не расстался со своей гнилой избой? Да вот живу себе и о том не жалею. И жена моя не нарадуется…

– Мне бы с Глафирой посоветоваться, – все не решался Пушка.

– Не георгиевский кавалер – Аника воин ты, – в сердцах сплюнул Космаков, и это, кажется, подействовало на Пушку.

– Ладно, – сказал он, – чай, и своя голова на плечах.

– Вот это другой разговор, – улыбнулся Агапий Федорович и посмотрел на Пушку ласковыми глазами.

На том они было и сговорились, и принялся Космаков расписывать Пушке райскую жизнь в большом городе, как в дверь постучали.

– Входи, кто там, – сказал Космаков, недовольный тем, что его прервали.

Дверь открылась, и в горницу вошел высокий человек в ладно скроенном синем мундире.

– Батюшки святы! – в изумлении воскликнул Пушка. – Да никак завел ты знакомство с полицией, Агапий Федорович?

Тут Космаков не выдержал и громко рассмеялся.

– Ну, уморил ты меня, Ермак Иванович! Да какой же это Лихохвостов полицейский, когда мой сосед и добрый малый?! Погоди, да ты его летось у меня встречал. Вспомни ка, мы еще тогда на его свадьбе гуляли…

– Ну да, – пробормотал Пушка, все еще с опаской поглядывая на ражего Лихохвостова. – А мундир то чего?

– А ничего, – сказал Лихохвостов, – мундир как мундир.