– И что же?

– Неужели не ясно? Общество буквально захлебывается "патриотизмом". "На Мораву! На Дрину!" – кричим мы, оправдывая не только сербов, но также правительство. Мы хотим быть всеславянской монархией, мы хотим голодным единоплеменникам не давать куска хлеба, если они не откажутся от своей национальности, а нам толкуют о справедливости, о братстве, о безумцах, которые пошли в народ с проповедью социальной революции… Нам, будущим подданным всеславянской монархии, будущим эксплуататорам братьев славян, ввиду русского патриотизма, что за дело до этих безумцев?! Или, вернее, нет, нам есть до них дело: их надо искоренить, они нам мешают со своим недовольством и со своими иллюзиями братства. У русских патриотов эксплуататоров нет и не может быть братьев, есть только жадность государственного приобретательства.

– Ты не веришь в бескорыстие народа? В святость его порыва?

– Я не верю в бескорыстие правительства и господ славянофилов, – сухо отвечал Щеглов. – Народ же чисто и искренне желает освобождения своим собратьям на Балканах.

– Так в чем же дело?

– А дело в том, что может и такое статься: на место турецкого ига сядет на Балканах русский барин.

– Ты ерунду говоришь, право, Петр! – взорвался вдруг Столетов. – Сущую бессмыслицу.

Щеглов молча уперся в него долгим взглядом.

– Как угодно, – сказал он. – Впрочем, еще два слова: многие из наших сражаются в Черногории и Сербии, но… не за русское знамя на Балканах. Возможно, я хотел бы быть рядом с ними, хотя и не уверен в этом. – Щеглов горько улыбнулся. – Извини. Ты со мной не согласен. Что ж, мне очень жаль.

Румянец, только что пылавший на щеках Щеглова, сменился землистой бледностью. Но глаза его все еще горели внутренним огнем.

– Пойми, – сказал он глухим голосом, – я не мог иначе. Да и зачем обманывать друг друга?

– Что? – рассеянно проговорил Столетов. – Ах, да да. Спасибо за откровенность.

– Мы больше не встретимся?

– Думаю, нет. Зачем?.. – Тяжелый взгляд Столетова холодно скользнул по его лицу.

– Не обижайся. – Щеглов встал, протянул ему руку. Помедлив, Столетов пожал ее:

– Прощай.

– Господа, поезд на Нижний отправляется с первого пути, – сказал вошедший в буфетную железнодорожник.

Светало.

20

Ермак Иванович Пушка, крестьянин деревни Крутово, что под Ковровом, был человеком глубоко почитаемым – искусным рожечником и печным мастером. К тому же его знали как непременного участника всех деревенских потасовок и бывалого солдата, который год тому назад вернулся из Туркестана с двумя Георгиями за храбрость.

В избе у Пушки, стоявшей у самого раменья, никогда не переводились люди, и жена его, Глафира, едва поспевала привечать гостей, не жалуясь на усталость и не укоряя мужа за хлебосольство.

Бывало, сидя с мужиками у пышущего жаром самовара, говаривал Пушка:

"Меня ни пуля не берет, ни сабля. Во как!.."

"С чего бы это?" – подзадоривали его охочие до россказней скучающие мужики.

"А я от рождения заговоренный, – хвастливо отвечал Пушка, вытирая полотенцем вспотевшее лицо. – Кого хошь, спроси. Как уронила меня, еще годовалого, мамка в речку, а я не утоп, так старики и сказали: этот у тебя, Марфа, Богом меченный – жить будет до ста лет".