Ни пробегающий за окном вагона восхитительный осенний пейзаж, ни духота в отделении, ни попытки лабазника завести с ним обычную дорожную беседу не возымели никакого действия.

Примерно в том же отстраненном от мира состоянии он сошел и на ковровском вокзале, молча отыскал на площади под горой знакомого мужика с подводой, возившего на станцию пристава, и прибыл с ним в свою деревню, не проронив ни слова, хотя мужик и пытался выведать у него свежие губернские новости.

– Батюшки святы! – воскликнула Глафира, увидев странным образом изменившегося мужа. – Аль с Агапием поссорился, аль не приветил тебя свояк?!

На вопрос ее Пушка не ответил, хмуро похлебал щей и весь вечер неподвижно просидел под образами в красном углу.

Утром Глафира проснулась от страшного шума, сотрясавшего избу: Ермак Иванович с ожесточением разбивал печь. Стоя над устилавшими пол осколками кирпича, Глафира всплеснула руками:

– Да что же это ты задумал то, идол? Лонись только сложил новую печь, всем была на диво – да чем же она нынче то тебе не угодила?

– Эк разбирает тебя, женушка, – задорно поблескивая глазами, с улыбкой ответил Пушка. – А и крышу пришла пора перекрывать – вовсе прохудилась, тебе же и невдомек.

– Да где же крыша то прохудилась, коли прошлой осенью перекрывал?

– Мне виднее, – сказал Ермак Иванович и повернулся к жене спиной.

На этом утренняя беседа их закончилась. К вечеру изба была похожа на разоренное гнездо.

Глафира обежала соседей, степенные мужики приходили увещевать Пушку.

– Какая оса тебя ужалила, Ермак Иванович?

– Ступайте, мужики, с миром, – вежливо отвечал им хозяин. – Моя изба: что хочу, то и делаю.

Был резон в его ответе, и мужики ушли ни с чем. К вечеру и Глафира угомонилась.

Через три дня в избе стояла новая печь, и веселый огонь гудел в ее гостеприимном зеве. А Пушка вскарабкался на крышу и яростно принялся отдирать еще новые доски. Через неделю изба его белела свежевыструганными скатами, а Ермак Иванович ходил по деревне и приставал к соседям:

– Пользуйтесь, мужики, покуда добрый: кому новую печь сложить, кому крышу перекрыть?

Иные изумленно отстранялись от него, а иные отвечали:

– Перекладывай, коли охота. Перекрывай, нам не жаль…

Трудился Пушка не покладая рук, для всего товарищества. А потом вдруг остановился в задумчивости у недоложенной старостовой печи, покрутил в руках мастерок, стряхнул с рук глину и, не сказавшись хозяину, отправился домой.

– Все, – заявил он Глафире, – потрудился я для мира, а ты не в обиде – новая печь небось краше старой. А мне пора на войну.

Тут уж жену его чуть удар не хватил. Выронила она подойник с молоком да как завопит. На вопли ее сбежалась едва ли не вся деревня. И староста пришел, у которого Ермак не доделал печь.

– Нехорошо, Ермак Иванович, – сказал он, – жену обижаешь, а у меня печь без дымохода и трубы. Не прикажешь ли топить по черному?

– А хоть и по черному, – ответил Пушка, не стыдясь.

– Он у меня на войну собрался, – сквозь крики и вопли пояснила Глафира.

Усовестился староста и про печь свою не промолвил больше ни слова, только с изумлением глядел на Ермака. И вся деревня удивлялась и передавала из уст в уста: "Вот ведь какой герой наш Пушка!" Больше всех бабы старались, да вдруг примолкли: стали кой у кого и из них мужики собираться в дорогу. Тогда приступили бабы к Глафире:

– Отговори благоверного!

Но Пушку уже отговорить не мог никто: попала ему вожжа под хвост, ходил он по деревне петухом и собирал вокруг себя парней – иные были еще безусы, а иные, как и Ермак Иванович, тянули когда то солдатскую лямку.

– Пойдем турка бить, – говорили все и велели бабам своим сушить сухари.