|
– "Не совсем, – с улыбкой парировал Бибиков. – Вот извольте ка". И он приводил убедительные выписки из статистических сборников, подкреплявшие его мысль. "Цифирь мертва! – кричал Дымов. – Неужели вы и в самом деле верите, что русского человека можно разложить на какие то там ваши координаты?!" – "Общество развивается по объективным законам, – холодно возражал Бибиков. – Да вот, не угодно ли почитать?" Он порылся в сундучке и протянул ему книгу в потрепанном бумажном переплете: "Капитал. Критика политической экономии. Сочинение Карла Маркса". – "Что это?" – удивился Дымов. "Почитайте, почитайте", – сказал Бибиков с нажимом. "Ну, если вы настаиваете…" Дымов книгу взял, полистал дома, отложил – скучно. Когда при следующей встрече Бибиков поинтересовался о впечатлениях от прочитанного, он солгал, что еще не кончил. Потом Дымову стало стыдно, он снова открыл книгу и снова отложил. Наконец оттягивать далее было просто неудобно: он выбрал свободный вечер, увлекся и просидел над книгой три дня кряду – ничего подобного до сих пор читать не доводилось. Правда, многого он не понял, кое что казалось ему спорным, впечатлений было предостаточно, но еще больше возникло вопросов. Он кинулся к Бибикову, но не застал его; не застал он Степана Орестовича и на следующий день. С тех пор они больше не виделись. После провала с типографией Дымов бежал. Книга, конечно, пропала: она осталась у него на квартире. А жаль: сейчас бы самое время еще раз просмотреть отдельные главы, посидеть с карандашом, спокойно поразмышлять.
В обширной библиотеке Щегловых (стеллажи от пола до потолка) книги не оказалось (впрочем, с чего бы ей здесь появиться?), зато было множество других книг, большей частью по военной истории. Как то Евгений Владимирович застал его за "Наставлениями военачальникам" Онасандра. – Интересуетесь? – спросил он, склонившись над его плечом. Они разговорились. У Евгения Владимировича была великолепная память. Дымова поразило, с какой легкостью он цитировал не только современных, но и древних авторов. Постепенно беседы их, тянувшиеся иногда до глубокого вечера, становились все более откровенными и доверительными. Кстати, выяснилось, что Щеглов старший мечтал когда то о военной карьере сына. К сожалению, Петр Евгеньевич избрал совсем другой путь. Об этом Евгений Владимирович говорил неохотно и с затаенной болью в глазах. – Только не подумайте, – сказал он однажды, – будто я его осуждаю. Но нам, старикам, очень трудно понять современную молодежь. Конечно, в молодости и мы увлекались, но чтобы призывать к насилию и покушаться на государя императора… Дымов напомнил ему о декабристах. – Увы, это было весьма прискорбное событие, – с неохотой пробормотал Евгений Владимирович и тут же переменил разговор. С тех пор они больше не затрагивали события двадцать пятого года. По молчаливому соглашению не возвращались они и к спорам о современной молодежи. Это была взаимная уступка, которой оба остались довольны. Евгений Владимирович вспоминал эпизоды из Отечественной войны двенадцатого года, Дымов слушал его с интересом; иногда заговаривали о балканских событиях, и тогда Щеглов волновался, покряхтывая, ходил, шаркая домашними туфлями, по библиотеке, сочувственно отзывался о болгарах и сербах, обвинял царя в медлительности. "Каково, – с восхищением думал о нем Дымов, – сколько еще энергии в этом дряхлом теле!" Идея освобождения балканских народов, которую с таким жаром развивал и отстаивал Щеглов, была близка и ему и не расходилась с его убеждениями. Многие из тех, кого он знал, уже сражались в Сербии и Черногории; о них доходили разные слухи, иногда преувеличенные, но ясно было одно: какие бы цели ни ставило перед собой правительство, люди эти были увлечены опасным и благородным делом; оружие было обращено против угнетателей. |
