– Вот это уже совсем другое дело, – подхватил Сабуров. – Только объясните нам, пожалуйста, кто таков Пашка и не выставит ли он нас за дверь?

– Пашка не выставит, – сказал Зарубин с уверенностью. – Мы с ним с детских лет дружны. И вообще, стыдно, милостивые государи, не знать Пашку Крутикова. Простите, – обратился он к Крайневу, – неужели и вы, коренной петербуржец, ни разу о нем не слышали?

– Представьте себе, нет, – признался Владимир Кириллович, ибо посчитал, что так будет удобнее; на самом деле он слышал, и не раз, о скандальных похождениях в высшем обществе некоего Павла Крутикова, но никак не связывал это с именем жандармского генерала. Вот уж поистине удача сама шла ему в руки – конечно, порядочность не позволила бы ему использовать доставшийся в столь доверительной обстановке материал для хлесткого фельетона, но побеспокоить генеральского сынка для того, чтобы уточнить местопребывание Бибикова, он не счел предосудительным.

Решив, что вопрос исчерпан и не подлежит дальнейшему обсуждению, Всеволод Ильич позвонил в колокольчик и приказал появившемуся в дверях лакею немедленно запрягать карету…

На этом мы пока что оставим нашу шумную компанию, несколько опередим события и скажем только, что в доме генерала у Аничкова моста наши друзья действительно были приняты с инстинно русским хлебосольством, им не задавали лишних вопросов, не интересовались происхождением и образом мышления – более того, свободно говорили разные рискованные вещи, и все это под треньканье гитары и звон хрустальных бокалов. Павел Крутиков оказался человеком остроумным и тароватым, без кичливости и предрассудков. Он не только позволил нм напиться, но, сам напившись, пообещал узнать о судьбе Бибикова, и, точно, узнал – только что, мол, доставлен в Петропавловку, но вскоре будет переведен в ДПЗ . Как он это сделал, одному Богу известно, потому что из комнаты, где они находились, выходил, пошатываясь, всего два раза, и то ненадолго.

Крайнев очень волновался, что его вопрос о Бибикове возбудит всеобщее любопытство, хотя и сделал он это вроде бы мимолетно и сославшись на какую то даму, питавшую к узнику самые нежные чувства, но никто даже и глазом не моргнул, словно подобного рода вопросы входили в неизбежный церемониал этого дома.

Лишь на обратном пути от Крутиковых, уже далеко за полночь, Всеволод Ильич вдруг растолкал мирно дремавшего рядом с ним Крайнева и совершенно трезвым голосом спросил, остался ли он доволен поездкой.

– Вполне, – сказал Владимир Кириллович, насторожившись. Но вдаваться в дальнейшие подробности не стал, так что любопытство его можно было принять за безобидное, если бы не интонация, которая так поразила Крайнева.

В своих воспоминаниях, опубликованных в эмиграционной печати в 1903 году, П.Е. Щеглов расскажет об этом эпизоде так:

""Вы были неосторожны, – заметил я Крайневу, внимательно выслушав его, – могли погубить все дело". Крайнев стал оправдываться и приводить доводы, которые до некоторой степени убедили меня, но не успокоили. Мы не имели права так безрассудно рисковать…"

33

Ни дочь, ни Дымов не знали и не могли знать, что Петр Евгеньевич, часто отлучаясь из Покровки, иногда на день, а иногда и на несколько дней кряду, устанавливал контакты с людьми, разделявшими его взгляды, проводившими на родине большую и важную работу, которая должна была в ближайшем будущем привлечь на их сторону всех честных людей России.

Связь с Владимиром Кирилловичем Крайневым Щеглов установил еще в августе, находясь в Москве. Встретиться с Бибиковым ему помешал арест последнего.

Каково же было удивление Петра Евгеньевича, человека, в общем то, привыкшего к неожиданным и не всегда приятным сюрпризам, когда Крайнев рассказал ему о нелепом случае, трагически решившем участь Степана Орестовича.