До сих пор неясным оставалось только отношение Турции к Берлинскому меморандуму, в одном из главных пунктов которого содержалось требование немедленного заключения непродолжительного перемирия с Сербией. После этого предполагалось созвать конференцию западных держав с участием турецких представителей, на которой окончательно должен был решиться вопрос об урегулировании дел на Балканском полуострове.

Турция, подстрекаемая англичанами, хранила подозрительное молчание. Тогда по инициативе Горчакова ей был предъявлен ультиматум, в котором указывалось, что в случае ее отказа от перемирия в Сербии с ней будут разорваны какие бы то ни было дипломатические отношения.

И вот – ответ, который Дмитрий Алексеевич Милютин назвал "ловушкой": турки вроде бы сделали миролюбивый жест и предложили перемирие сроком на шесть месяцев.

На совещании в Ливадии Александр Михайлович решительно высказался против.

"За шесть месяцев Порта перевооружит свою армию и снова начнет войну", – сказал он.

"Так что же вы предлагаете?" – растерянно спросил царь.

Горчаков помедлил; он понимал, что теперь от его позиции зависело многое: предстояло либо принять предложение Турции, которое вполне устраивало Англию и Австрию, либо решаться на сепаратное выступление. Присутствующим на совещании не следовало объяснять, что, приняв условия турок, они давали молчаливое согласие на оккупацию уже захваченных ими сербских территорий, а созыв мирной конференции автоматически откладывался на полгода, в течение которого могла измениться и сама расстановка сил: серьезно настораживала та легкость, с которой приняла Австрия турецкие предложения, об Англии не стоило и говорить.

Вот тут то и было произнесено слово "ловушка".

"Ловушка?" – рассеянно переспросил Александр Михайлович.

И сразу же в разговор вступил Милютин.

"Я вижу, что у нашего любезного князя, – сказал он с желчью, – нет по этому поводу сколько нибудь существенного предложения".

"Уступить Турции?" – спросил Адлерберг.

Это взорвало Горчакова.

"Ни одно из моих предложений, да будет вам известно, любезный граф, – сказал он, жестко блеснув стеклами очков, – не принималось мною единолично. Не далее как вчера вечером, да да, именно вчера вечером, вы сами высказывали мне всяческие симпатии и в совершенно определенных выражениях поддерживали сделанные мною заявления".

Адлерберг, не ожидавший столь быстрой и столь решительной реакции Государственного канцлера, выглядел заметно смущенным. Царь с сочувствием посмотрел на своего любимца.

"Не горячитесь, Александр Михайлович, – сказал он, – ведь вас же никто не обвиняет. Однако мне бы хотелось все таки услышать ваши соображения".

"На предложенное нам перемирие нельзя идти ни при каких условиях", – ответил Горчаков и, чтобы скрыть волнение, вытащил табакерку.

"Как прикажете понимать?" – удивился Милютин.

"Вернее, условие одно, – пояснил Горчаков (кажется, он снова обрел свое обычное спокойствие). – Условие одно, и более никаких условий: либо перемирие на один, от силы два месяца и созыв конференции, либо…"

"Либо?" – подался к нему, приподнявшись с кресла, Милютин.

"Либо дальнейшие события, – улыбнулся Александр Михайлович, – будут развиваться уже по вашему ведомству".

"Значит, война?" – упавшим голосом переспросил царь.

"Может быть, кому то известен другой выход?" – Горчаков обвел взглядом присутствующих и задержался на лице Милютина.