Интересно, что скажет по этому поводу князь Горчаков?

Александр Михайлович предпочел выждать.

– Прежде чем высказать свое мнение, мне бы хотелось послушать нашего министра военных дел.

Милютин основательно приготовился к докладу.

"Сначала я изложил, собственно, военную сторону вопроса, – запишет он впоследствии в своем дневнике, – указал, сколько времени нужно на мобилизацию, на сосредоточение войск и на движение их в пределы Турции, на сколько все расчеты изменяются по времени года; выказал затруднения зимней кампании, но вместе с тем не отвергал и возможности ее, даже в некотором отношении выгоды, которые мы имеем зимой над турками и в отношении к действиям на море. Но затем я перешел к политической стороне вопроса и старался обратить внимание государя и канцлера на необходимость ясного, точного определения цели и предмета военных действий и на опасные последствия могущего быть столкновения с европейской коалицией".

– Помилуйте! – выслушав его, воскликнул Горчаков. – Но мне довольно странно слышать все эти "если" из уст военного человека. В вашем представлении нет ничего определенного, а только одни предположения. Создается такое впечатление, что речь идет не о войне, а о каких нибудь безобидных маневрах. Почему вы думаете, что счастливые обстоятельства непременно будут на стороне турок?

– Я ставил гипотезы наиболее правдоподобные, – возразил Милютин.

– Ну а если европейские державы все таки не выступят против нас, что более вероятно?

– Дай то Бог, – сказал Милютин, – но все же гораздо опаснее действовать в надежде только на счастливые случаи. Однако не будем спорить, Александр Михайлович, ведь я не отказываюсь выслушать и ваши комбинации.

– Да да, – сказал царь, – не ссорьтесь, господа. Мы собрались здесь сопоставить наши мнения. Дело слишком серьезно, чтобы сводить личные счеты.

Горчаков хотел было возразить, что ничего личного против Милютина он не имеет (очевидно, то же самое сказал бы и Милютин), но решил, что выяснение столь щепетильного вопроса лучше отложить до следующего раза.

"Тогда он начал чтение длинной записки, составленной бароном Жомини, – записал в дневнике Милютин, – о предлагаемом ходе дальнейших переговоров, о необходимости немедленного отправления Игнатьева в Константинополь, об ожидаемом влиянии на конференцию угрожающего положения России и закончил тем, что в случае неуспеха этой конференции останется – силой оружия принудить Турцию к уступкам".

Царь не перебивал Государственного канцлера и во время чтения несколько раз кивнул головой, как бы выражая этим свое с ним согласие.

Тем не менее Милютин сказал:

– В записке канцлера представлены разные случайности, но в числе их я все таки не вижу тех именно, на которые я указывал и которые кажутся мне наиболее вероятными.

– Вы имеете в виду коалицию западных держав? – спросил Александр.

– Именно, – подтвердил Дмитрий Алексеевич. – Считаю необходимым еще раз обратить на это особое внимание.

– Но, любезный Дмитрий Алексеевич, – улыбнулся Горчаков, – вы просто невнимательно слушали мою записку: об этом сказано много и достаточно подробно.

– Хорошо. В таком случае объясните мне, пожалуйста, как нам предстоит вести себя, если, например, перемирие, на которое вы уповаете, не состоится?

Горчаков сделал нетерпеливый жест рукой, собираясь ответить, но Милютин продолжал:

– Существует и другая возможность: если перемирие все таки состоится на шесть недель, но на конференции все державы придут к единогласному заключению, которое мы не сможем принять, то не придется ли нам тогда объявить войну не одной Турции, а целой Европе?

Горчаков с улыбкой протер очки и снова водрузил их на нос.