Призрак Королевского Палача исчез - растаял, словно дым, а в следующий миг оказался совсем близко - лицом к лицу с Генрихом. Генрих попытался зажмуриться, но не смог. Через прорези в маске на него взглянула пустота. Глубокая, лишенная даже намека на жизнь и милосердие пустота. Не пропасть, не бездна, а именно пустота. Пропасть таит в себе убийственное дно, бездна подразумевает падение без конца, вечное движение… А пустота - это пустота. Ничто, и снова ничто. Генриху показалось, что ему в глаза заглянула сама Смерть.

Мальчик открыл рот, но крик колом застыл у него в груди, перехваченный острой, нечеловеческой болью. Ледяные пальцы сдавили сердце; казалось, еще миг, и оно взорвется, не выдержав пытки. Свет в глазах Генриха померк, сознание стало удаляться, повисло на какой-то тоненькой-тоненькой нити, и в последней, судорожной попытке удержать его Генрих прошептал бледными губами: «Альбина».

Боль вдруг отступила, исчезла. Темнота в глазах рассеялась, и Генрих смог вздохнуть полной грудью. Призрак Королевского Палача исчез, но Генрих знал, чувствовал, что он все еще где-то рядом. Страх не позволял повернуть голову, осмотреться, но по тому, как за спиной Генриха жутко, хрипло задышал Олаф Кауфман, можно было догадаться, что Палач занялся им.

«Я не могу позволить убить Олафа, - подумал Генрих. - Уж лучше погибнуть самому».

Тело трепетало от ужаса, отказывалось подчиняться, но воля оказалась сильнее. Прокусив до крови губу, Генрих медленно повернул голову. Призрака Палача не было, но Олаф стоял с широко раскрытым ртом, с выпученными от ужаса глазами. Рядом, сжавшись в едва различимый комок, мерцал призрак барона Крауса.

- Олаф, - прохрипел Генрих. - Дружище, ты как?

Олаф пошатнулся и неожиданно стал падать. Генрих рванулся поддержать друга, но из-за боли в раненой ноге сплоховал, сам потерял равновесие, и они вдвоем повалились на землю.

- Прости, - виновато пробормотал Олаф, - меня ноги совсем не держат. Фу, ну и дела… У тебя тоже голова едва не взорвалась?

- Живой! Ты живой! - радостно зашептал Генрих и обнял Олафа. - Боже, ты живой!

- Пустое, - Олаф попытался улыбнуться.- В другой раз надо будет подготовиться к таким встречам, потренироваться: сходить разок-другой в комнату страха, насмотреться до тошноты фильмов ужасов…

Призрак барона Крауса фон Циллергута медленно обрел прежнюю форму, робко оглянулся по сторонам, а потом сплюнул на землю и заявил:

- Тьфу, ну что за проклятое создание, раздери его

черти!

Из щелей, кустов, из-за надгробий стали выбираться перепуганные древнерожденные. Радость от победы померкла, никто больше не смеялся, не хвалился подвигами - появление ужасного призрака испортило весь праздник. Защитники Регенсдорфа занялись тем, что разыскивали раненых и уносили их в город. При этом они переговаривались вполголоса.

Один только маленький Фунькис нарушал тишину громкими рыданиями.

Олаф с трудом поднялся.

- Пойдем-ка домой, Генрих, - сказал он. - Нам нужно отдохнуть. Нелегкое это дело - совершать подвиги, сражаться с невидимками и любезничать с палачами-призраками. Но я благодарен тебе за сегодняшние приключения.

- Шутишь, - насупился Генрих.

- И не думаю. Ты помог мне понять, чего мне всегда не хватало, чего я ждал от жизни…

- И чего ж тебе не хватало? - удивился Генрих.

- Приключений. Опасность - это все-таки здорово. Ради этого стоит жить…

 Глава XXX В СВЯЩЕННОЙ РОЩЕ

На следующий день Генрих в школу не пошел, сославшись на больную ногу, а как только родители ушли на работу, бросился звонить Олафу Кауфману, подозревая, что тот также решил устроить себе выходной.

- Так и знал, что ты дома! - обрадовался Генрих. - Как тебе вчерашняя драка?

- Лучшей и желать нельзя.