«НИТЬ КИТАМАРА НЕ ОБОРВЕТСЯ», – золотыми рунами заявляла стена. Город превозможет любые преграды, так предрекала надпись, а все, что мягче, добрее, живее и радостнее, оставит болтаться раздавленным у себя за кормой.

Включая Гаррета и его неслышных птиц.

Включая ее саму.

24

– На Камнерядье чума, – молвил Эббит.

Взор капитана Сенита на миг поплыл, отыскивая хозяина корчмы, но голос не растерял твердости.

– И что?

– Кинт послал своих парней перекрывать улицы. Карантин. Как я слыхал – приказ князя.

– Что ж, разумно, – заметил Сенит.

Корчма затворила на зиму ставни. Там, где прежде на улицу были распахнуты, казалось, сами стены, нынче виднелось лишь глухое старое дерево с набитыми в щели клоками шерсти, чтоб законопатиться от ветра. И то спасало лишь отчасти. Ночами доброго морозного шквала ветер все равно крепко чувствовался внутри. Сегодня было, однако, не так уж и плохо. По крайней мере, в этом отношении.

С Длинной Ночи прошло семь дней, еще через два наступит Десятидневье. Значение этих празднеств зависело от того, сколько времени и сбережений готовы были пустить по ветру люди. Вот Притечье, Долгогорье, больница. Они кивнули проходящей мимо Длинной Ночи, а поутру снова впрягли задницы в работу. Речной же Порт провел тогда грандиозное празднество, чей отголосок несется к десятому дню. Гильдии и торговые дома выставляют напоказ свое богатсво и щедрость, подавая самое дешевое мясо и пиво, разбавленное до пределов, в каких оно еще может сойти за сносное. А Зеленая Горка и дворец впали в ежегодную оргию самопоздравлений, которая продлится еще не один день, и знатные дамы и господа, попадав на шелковые диваны, будут изнемогать под тяжестью вина, выпитого на протяжении пиршеств.

По ходу этого стража будет заниматься тем, чем и всегда: оберегать добрых людей Китамара от участи быть ограбленными, изнасилованными и убитыми друг другом сверх обычного, путем ниспослания небесных кар на уже совершивших эти проступки. На этой службе отгулов не бывает.

Через зал проковылял Эббит с метлой и тряпкой, хранящий столики в той степени чистоты, какой в принципе можно было добиться. С запахом переперченного мяса и подогретого вина в корчме казалось теплей, чем на самом деле. Огонь в очаге превращал доброе дерево в золу и пепел, поедая полено за поленом, и так без конца. Сенит смотрел, как играет, переливается пламя. На дальней скамейке, на полдороге к свинскому опьянению, друг друга чествовали Линтон Коур, Марсен Уэллис и Марсенов желторотый племянник. То ли новенький малый не понимал шуток, которые над ним отпускали, то ли имел здравый смысл на них не серчать. У очага дремал Эббитов пес, подергивая широким крупом и рылом, когда во сне гнался за кроликом. Сенит выпил шестое, а может, седьмое пиво за эту ночь. И не чувствовал себя пьяным.

Эббит протопал обратно, с жестяным блюдом в руке, присел на лавочку напротив Сенита и подвинул к нему достойную ужина порцию колбасы с зернистой горчицей.

– На пожрать не уговаривай, – сказал Дивол.

– С тебя за колбасу не возьму, – сказал Эббит.

– Я не в богадельню пришел.

– А я и не говорю. Просто с ней пиво будет меньше похоже на мочу.

Сенит посмурнел.

– Твое же пиво, чего его хаешь?

– Было мое, пока ты его не пил.

– Говорю, мне твоя сраная жратва не нужна, – разозлился Сенит.

– Я понял.

Сенит опять перевел внимание на огонь, но хозяин заведения не уходил. Просто тихо сидел наедине со своими мыслями, пока Сенита это окончательно не пробрало.

– У меня все замечательно, Эббит.