– У меня все замечательно, Эббит. Перестань вести себя как мамаша.

– А похоже, что я сую тебе титьку?

– Ты че, малышом меня обозвал?

Эббит пожал плечами. Ярость, засевшая у Сенита в брюхе, сейчас полыхнула ярче пламени в очаге. От угрюмого оскала свело скулы. Он плюхнул локти на стол и придвинулся вперед, вскидывая подбородок.

– Ты, – сказал он, – увечный старый пердун, который был по уши рад в тот день лишиться пальцев. Ты вечно ныл и жалобился, пока носил синее, если что для начала – уж я-то отлично помню. Поэтому возьми-ка ты свое мнение, свое брехливое сочувствие, свою колбасу из мандятины и свое ссаное пиво – и засунь поглубже себе в залупу!

Эббит потянул шею влево, потом вправо, как боец перед поединком.

– А ты – взрослый мужик. Капитан самой крупной казармы в городе. Ты глава стражи, пример, которому следуют остальные. В Китамаре закон – это ты. Ты решаешь, кто отправится к магистрату, а кто на дно реки, кому назначить штраф, кому предупреждение, а кого просто не трогать. И все синие плащи на этом берегу равняются на тебя, когда хотят знать, какими им надо быть.

– Пошел ты на хер.

– Пошел ты сам на хер, дристун слюнявый, – бодро ответил Эббит. – И жри давай колбасу. Ты как приперся, кроме пива внутрь ничего не запихивал.

Сенит отмахнулся. Этот вечер мог продолжиться и так или эдак, и он сомневался, какое развитие предпочтительней.

– Помнишь капитана Сольта? – спросил Эббит. – Его, старичка, еще оставила Чокнутая Перрин, когда стала начальницей Камнерядской казармы.

– Помню. Рябой такой.

– Когда мне отчекрыжили ногу, я валялся в больнице на юге, и травник пытался выдавить из меня мертвую кровь, пока я еще не сгнил. Капитан Сольт пришел меня проведать. Сам знаешь, как я тогда пал духом. Конец карьеры в страже и никакого понятия, что со мной будет дальше, если это самое «дальше» вообще будет. А он и сам-то едва мог ходить, до того дряхлый. До сих пор не пойму, ковылял ли он всю дорогу от казармы ногами или его кто-то донес. Но появился. Сел у моей постели с таким вот лицом. И говорит знаешь чего?

– Сейчас от тебя и услышу.

– Рассказываю. Он говорит: «Да уж, говно». И все. Все, что он сказал. Проперся через весь город, постоял рядом, пока я созерцал свое убиенное будущее, сказал: «Да уж, говно» – и пошкандыбал домой. Знать не знаю, к чему это он, разве только…

Сенит покачал головой. Затем против воли захихикал. Улыбочка Эббита казалась даже застенчивой. Чуть погодя Сенит пальцами подхватил колбасу, размашисто макнул в горчицу. С мяса сошел жар кухонного противня, но наперченное, с солью, оно казалось горячее, чем было.

– Отмудохала она меня, Эббит. А я, вишь, хотел увековечить мое имя. Чтобы дети ихних детей повторяли предания о том, как капитан Сенит свалил Тетку Шипиху. О подземном разбойничьем городе, который я превратил в могилу для самых отпетых негодяев Китамара.

– Ты, видать, много чего себе надумал про это свое предание.

– Да. И в этом я виноват. Размечтался – и в тот же миг уже проиграл. Подарил себе надежду и начал жить так, словно эта надежда уже сбылась.

– Понимаю тебя.

– Проигрывают все, постоянно. Поэтому-то добиться успеха ни хрена не просто. Я бы выдержал поражение, не забреди в мечтании слишком далеко, туда, где победа уже свершилась. Знаешь, они надо мной ржут. Мои люди. Бойцы Паввиса. Небось и сучий Самаль Кинт уссывается надо мной из своих заоблачных высей. А с чего бы нет-то?

– Хотеть чего-то опасно, – заметил Эббит. – Но какой без этого была бы жизнь? Кто ничего не хочет? Такие на свете есть?

– Она выставила меня дураком.

– А кто не дурак? Кто добирается с повитухина кресла до могилы, не теряя достоинства? Какую награду вручают боги тому, кто не был ни к чему так привязан, чтобы потом не скорбеть о потере? Оглядись вокруг, капитан.