– Нам с тобой надо поговорить, – произнесла мать.

– Сейчас, наверно, неподходящее время. У меня срочное дело к Ирит, – сказал он. – Бьюсь об заклад, Сэррия послала за отцом, и как только он придет, сразу вышвырнет меня отсюда.

Мать задумалась, но лишь на миг.

– Сноха в моей гостиной вместе с Вэшшем, – сказала она и продолжила спуск по ступенькам. Гаррет преодолел остаток пролета по две за раз.

Ирит и Вэшш расположились по обе стороны угла низкого столика, читая наклонно лежащий перед ними контракт. Гаррет выдвинул стул и сел напротив Ирит. Он не помнил, чтобы прежде та была такой же спокойной или довольной, какой казалась сейчас. Ее волосы были заплетены назад, скорее на китамарский, чем на северный манер, а платье имело изогнутый вырез, безошибочно отсылавший к инлисской одежде. Гаррета немного пробрало осознание того, что она красива.

– Гаррет? – заговорил Вэшш. – Ты по делу?

– Вынужден просить об огромной услуге, отчасти весьма опасной, – которой я не заслуживаю.

– Все, что скажешь, – промолвил Вэшш.

– Спасибо за доброту, но услуга не от тебя.

Ирит вскинула брови, отодвигая контракт. Бумага зашелестела о дерево. Акцент, когда девушка заговорила, был сочным, но не настолько, как раньше.

– И что же требуется от меня, но не от моего мужа?

– Мне нужно, чтобы ты походатайствовала за меня. Изложила мое дело.

– Кому?

– Моему врагу.

Ирит шагала по Долгогорью с непоколебимостью, которую Гаррет в себе так и не нашел. То ли дело было в том, что ее лицо и волосы так ловко сочетались с внешностью китамарских инлисков, то ли деревянные здания и узкие улицы скорее походили на ее дом, чем известка и камень Речного Порта, или – вероятней всего, по его мнению, – девушка просто не представляла, какой опасности подвергается. В чем бы ни состояла причина, он следовал за ней, надев на себя коричневый плащ, и, пряча лицо под капюшоном, прочесывал взглядом окна, двери и повороты, готовый к неприятностям.

Любопытные взоры Ирит встречала улыбкой и приветствием на неизвестном Гаррету языке. Иногда она приостанавливалась и что-то спрашивала у прохожего сплошной трелью слогов, которую он был не в силах разбить на отдельные слова. В большинстве случаев собеседники качали головой или приносили извинения более-менее знакомыми Гаррету фразами. Но дважды старые люди с запинкой, но отвечали на том же щелкающем, быстролетном наречии. Жутковато было видеть ее настолько своей в его родном городе, притом там, где сам он чувствовал себя посторонним.

После полудня тучи сгустились. В воздухе пахло дождем, дерьмом и гнилью. С неба падали крохотные комочки, не снег и не град, но среднее от обоих. Ирит величественно не обращала на стужу внимания, пока белые хлопья не украсили ее волосы, как мелкие жемчужинки. Уже почти стемнело, и вот она остановилась у крыльца с ярко-желтым полотном над входом. На ткань были нанесены инлисские символы, и Ирит постучала в дверь, стоя в ожидании. Древний дед, с руками как палочки и редкими клоками не покинувших череп волос, приоткрыл дверь, пристально всматриваясь в гостью.

Ирит заговорила на своем наречии, и дед выпучил глаза. И обратился к ней на том же языке, причем бегло. Ирит улыбнулась, указала на себя, потом на Гаррета, произнеся что-то в ответ. Старик покачал головой – не отказывая, но в восхищении. Минуту или больше они вдвоем гоняли туда-сюда трели фраз, и нотки теплоты и приязни говорили о многом, даже не знающему, о чем у них речь. Ирит задала какой-то вопрос, и лицо старика внезапно окуталось недоверием. Его ответ был краток и резок. Ирит опять указала на Гаррета, и дед неуверенно пригляделся к нему. На миг они замолчали, затем дед показал на улицу, что-то еще добавил и согнул ладонь в некоем жесте.